Смотреть трансляцию

Никита Елисеев

Тоже родина

Андрей Рубанов
Тоже родина

Другие книги автора

Андрей Рубанов "Тоже Родина"

Вот про этого писателя хочется (и можется) много рассуждать. Не потому что он очень хорош, а потому что он очень типичен. В отличие от Шпакова и многих других, он в теме и в материале. У него все хавбеки, беки, форварды и голкиперы расставлены правильно и детской дурости про разводку оленевода из Нарьян-Мара он не напишет. Поэтому читать его рассказы занимательно. Повторюсь, рассказы. У него слишком большой жизненный опыт для романной формы. Его распирает. Романы получаются вязкими и перегруженными, как это ни парадоксально, … поучениями. Компактная форма рассказа держит напряжение. В начале ХХ века Вальтер Беньямин в своей статье о Лескове писал про то, что сейчас (в начале ХХ века) из литературы и жизни исчез тип рассказчика, человека, который с умением и удовольствием рассказывает интересные истории с очевидной или не очевидной моралью. По мнению Вальтера Беньямина это произошло оттого, что из человеческой жизни исчез … жизненный опыт. Социальные изменения были слишком катастрофичны, чтобы жизненный опыт смог сформироваться у того или иного индивидуума. Все правила в одночасье оказывались неправильны, законы незаконны. А потом новые правила и законы менялись ещё и ещё раз. Мысль кажется уж очень парадоксальной, но она повторяется и у Мандельштама: «Европейцы ныне выброшены из своих биографий, как шары из биллиардных луз», и у Шаламова: «Опыт Колымы – анти-опыт. Мои рассказы ничему не учат…» Современная российская ситуация оказывается наоборотной ситуации начала ХХ века. Человек вновь вброшен в биографию. Вновь в цене жизненный опыт и вновь появляются рассказчики. Любимый писатель Рубанова, Варлам Шаламов оказался в ситуации, в корне противоречащей всему, что он читал. Это был новый, невиданный опыт. В меньшей степени в такой же ситуации оказались молодые европейские интеллигенты, попавшие в окопы первой мировой. Иное дело, второе издание капитализма в социалистической в упаковке в России в конце ХХ века. Молодые интеллигенты читали и Драйзера, и Бальзака, и Золя, и Джека Лондона, да и Шаламова они читали. Эта ситуация была тяжела, но знакома. Она не противоречила прочитанному и (кстати) просмотренному. Поэтому у Рубанова столько отсылок к западным гангстерским фильмам. Для Шаламова Колыма была катастрофой. Для Рубанова «Матросская тишина» была тяжёлым, но испытанием. Инициацией. Поэтому Шаламов никого не учит. У него нет жизненного опыта. Его опыт – отрицательный. А Рубанов учит. Порой это раздражает. Потому что читатель не может не задать вопрос, а кто это мне такие верные слова говорит: «Желаешь набрать высоту – вставай против всего и всех. Против обстоятельств, против советчиков, против собственных страхов». Это что ж за Павка Корчагин такой вместе с Александром Матросовым? Бывший рэкетир, бывший финансовый правонарушитель, бывший пресс-секретарь политического авантюриста, Беслана Гантемирова. Нет, это понятно: смолоду много бито-граблено, под старость душа спасать надо… Да и кому же ещё и морализовать, как не бывшему рэкетиру? Но вчуже странно. Порой вспоминается начало великого гангстерского фильма «Перекрёсток Миллера». Падающий в стопку кубик льда, льющееся в стопку виски и голос гангстера: «Я говорю об этике. О морали. О том, что и делает нас людьми, что не позволяет нам превратиться в стаю диких животных…» Опять-таки, это совершенно закономерно. Все лучшие гангстерские фильмы очень моралистичны и назидательны. Иначе и быть не может. В искажённом, жестоком, но всё же человеческом мире неотменимые законы морали действуют жёстче, очевиднее. Тем не менее, все лучшие гангстерские фильмы сдобрены … юмором. С юмором у Рубанова – проблемы. Он насмерть серьёзен, как всякий моралист. «Самолёт взлетает против ветра…» Отличное начало. Видится продолжение: «Но ссать против ветра не следует». У Рубанова не то. У Рубанова см. выше про человека, который тоже против ветра … взлетает. Порой Рубанов пытается шутить, но это получается у него … странно: «Ближе к сорока годам становится понятно, что с родины трудно что-либо получить. Она как всякая хитрая женщина, всегда норовит отдать натурой. Красотами, берёзами, сиреневыми закатами, прохладными речками и снегопадами…» Как-то так вспоминается фраза из фильма «Основной инстинкт»: «Доктор, а что Вы сейчас сказали?» То есть, предполагается, что не-хитрая женщина отдаёт не натурой, а … деньгами, квартирой, дачей, машиной? Нет, такое случается, но вряд ли мачо и супермен, Рубанов, на такой вариант согласится. Суперменство Рубанова тоже весьма симптоматичное и типичное явление. Это интеллигентское суперменство. То есть, герой или alter ego Рубанова не просто челюсти крушит и пальцы ломает, не просто обеспечивает ту, которой посчастливилось стать его спутницей жизни материальными благами, он ещё и читает, и думает. Готов думами своими поделиться. На Западе таким интеллигентным суперменом был Джек Лондон, в известной степени Хемингуэй. В России мог бы стать Горький, но его портила идеологичность (как портит Рубанова моралистичность). В СССР – Стругацкие и Василий Аксёнов. Ироничный, но почтительный поклон Аксёнову Рубанов отвешивает в названии одного из своих рассказов: «Жаль, что тебя не было с нами». Разумеется, «Жаль, что Вас не было с нами» -- рассказ Аксёнова. Сейчас таких интеллигентных суперменов в литературе становится всё больше и больше. Это хорошо, потому что развязывает руки критикам. Слабого, «лишнего» или «маленького человека» бить нехорошо. Мачо врезать одно удовольствие. Ему на пользу. Рубанова вон посадили, он отличную книгу написал: «Сажайте и вырастет». Между тем критики только и делают, что ласкают Рубанова. И зря. «Какой-то палец или даже два я ему сломал, потому что он завизжал СТОЛЬ громко, что остальные испугались, слегка расступились, разжали захваты, и возникла пауза, передышка, участники махаловки вдруг слегка опомнились, отрезвели, осознали происходящее: получалось, что на виду у многих десятков очевидцев трое или четверо молодцов пытаются отмолотить одного, изо всех сил обороняющегося. В ЧАСТНОСТИ, я различил крик собственной жены…» Не совсем понятно, зачем сообщать, что жена «собственная», если бы она была чужая, тогда да, прилагательное – необходимо. В описании драки нелепо, комично и неуместно торчат архаичное «столь» и канцелярит «в частности». Стремительность и ярость драки не передаётся длинным сложноподчинённым предложением. Возникает ощущение унылого топтания на месте. Это ощущение подпирается скоплением глаголов: «опомнились, отрезвели, осознали…» Нет, нет, так драку не описывают. За такие описания премии не получают.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу