Смотреть трансляцию

Григорий Охотин

Хроники 1999 года

Игорь Клех
Хроники 1999 года

Другие книги автора

Игорь Клех "Хроники 1999 года"

Повесть-штамп Первое, что замечаешь в повести Клеха — огромное обилие штампов, штампов и мыслительных, и чисто языковых. «Горбатого могила исправит», «где стол был явств, там гроб стоит» - подобные отчерчивающие одну байку от другой точки встречаются, если приглядеться, чуть ли не на каждой странице. Почтение к автору и тот факт, что повествование идет от первого лица, заставляют думать, что подобный способ изложения служит какой-то конкретной цели, например, характеризации героя. Но проблема, возможно, только моя, в том, что подтверждения этой гипотезы в тексте нет — штампованность текста и мышления героя присутствует, а чему оно служит — остается не понятным. Эти штампы проникают в текст очень разными гранями. Например, сперва описав провинциальную жизнь родителей как вполне идилическую, автор не забывает добавить: «Мои старосветские помещики...». Буквально через пару страниц, заметив в Карпатах надпись «Тут був Кефир», автор пишет целый абзац-штамп, который, позвольте, привести полностью: «Кто ты, Кефир? И почему «Кефир»? За какую доблесть или оплошность получил ты свое прозвище? Побывал ли ты на киевском Майдане через пять лет и расписался ли так же на колоннах Почтамта? Сам-то ты употребляешь с бодуна просроченный кефир, завезенный к вам клятыми москалями и радянской властью? Нет ответа» Что это? Зачем? Нет ответа. И в этой безответственности нет ничего интригующего. Она просто заполняет собой страницу за страницей. Впрочем, возможно, это и есть подлинная задача — не только этих штампов, но и большей части текста. Книга называется «Хроники 1999 года», и, как бы, повестует о том, как бывший львовянин вписывается в московскую журналистско-литературную жизнь — на фоне политических и экономических событий. В хронике проскальзывает много правдивых историй и описаний реальных персонажей, правда, сам подбор событий и лиц отвечает скорее художественной необходимости, нежели хроникерской — литературно-тусовычные события, описываемые в книге, в реальности относятся далеко не только к 1999 году и XX веку. Но с художественной точки зрения это не важно: автор создает с помощью заурядного героя с заурядной судьбой вполне заурядную реальность, которая, хоть какая-то, все равно нужна для любой повести. Вопрос, снова, в том, зачем нужно создавать эту реальность. На первых же страницах автор пишет: «Но я не о лычках, а о дальних подступах к смерти матери». Все эти штампы и сероватый текст нужен только для того, чтобы описать смерть матери. О ней, о смерти матери и смерти вообще — а соответственно, по касательной, и чуть-чуть о жизни, - вся повесть. И в той части, которая повестует собственно о смерти матери, есть ответственность — вот что пишет, предваряя эти отрывки, сам автор: «И я хочу это сделать — навести предельную резкость, чего бы мне это ни стоило». Важна не резкость — а решение: «чего бы мне это ни стоило». Потому что основа повести сработана как-то по ремесленному споро, и кажется, не стоила автору ничего. Мне, впрочем, оправданием всей повести кажется не описание смерти матери, а маленькая, пятистраничная главка, озоглавленная так: «Руководство по устройству эдема». Внутри — пересказ дневника бабушки героя, которая вместе с дедушкой героя занималась садоводством. Как и матери героя, как и герою, мне, читателю, только этот дневник и хочется читать. Но вот что говорил Сезанн о старых и новых мастерах: «Теперь забыта наука подготовок, и в картинах нет той текучести и силы, которую давали нижние слои».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу