Елена Вакулова

Каменная баба

Илья Бояшов
Каменная баба

Другие книги автора

Илья Бояшов "Каменная баба"

Илья Бояшов "Каменная баба" Сатирическая притча-фантасмагория, пропитанная гротеском и преувеличением, сведением к абсурду. Невероятного и преувеличенного в повести много. И это понятно, не случайно. Эта риторическая фигура обладает большим зарядом экспрессии, просто притягивает читательское внимание, подчёркивает, делает выпуклым авторский замысел. Центром, сутью, ядром повествования является необъяснимая сила, форс-мажор, сродни чему-то потустороннему. Автор описывает личность фантастическую, живущую по своим законам, другим людям рнедоступным. Особенно фантасмагорична концовка. Баба постепенно покрывается корой и превращается в дерево. Ещё одна метафора, правда, не столь очевидная. Иносказательность и намёки, порой весьма прозрачные. Узнаваемость не только современных прототипов, но и историческх «предшественников»». Намёков на реальные персонажи шоу-бизнеса мало, тем не менее, и без них и без анонсов на задней стороне обложки становится понятно, о чём и о ком идёт речь, любой имел возможность и удовольствие проследить за «творческим» путём реальных лиц, любой поневоле и даже против своей воли был свидетелем определённых обстоятельств. Текст Бояшова представляет собой развёрнутую метафору. Это образ России, показанной через целый ряд знаковых персонажей, намёки на которых щедро рассыпаны по всему тексту. Это и Иван Грозный, и Малюта Скуратов, и Екатерина II, и всем понятная примадонна и иже с ней. И не нужны балахоны, ботфорты и пёсьи головы - важно получить ответ на извечный наш вопрос: ПОЧЕМУ, КАК, КАКИМ ОБРАЗОМ всё это стало возможным, ведь всегда можно найти, кого удобно обвинить. Хотя ответ, скорее всего, надо искать в самих себе. Например, набожность Машки и, изредка, нежность по отношению к собственным чадам - вперемешку с буйными оргиями, мордобоем, мордобитием, унижением всех и вся Вполне вероятно, это определило и прекрасную, тонкую языковую стилизацию. Тонкая она потому, что проходит не на лексическом, а, скорее, на синтаксическом уровне: то есть выражается в особом порядке слов, особой авторской позиции, Ужасающая и неприглядная действительность – не только при описании страшного детства «Машки», но и в описании её возвышения, роскошной жизни, «взаимоотношений с близкими. Всеобщность и всеохватность. Пугающая монументальность и вселенский охват. Влияние бабы распространяется постепенно, но достигает масштабов эпических, приобретает качества всеохватности и глобальности. При том, что произведения большинства номинантов страдают одним весьма распространённым недостатком – многословием, Бояшов, как всегда, лаконичен, порой даже излишне лаконичен: некоторые сюжетные линии и переходы можно было бы распространить за счёт психологической мотивировки, к тому же некоторые качественные изменения и переходы прямо просят быть объяснёнными. И автор делает неожиданный поворот. В то время как читатель ждёт дальнейших разоблачений, поскольку увидел уже вполне достаточно мерзостей. Вдруг оказывается, что влияние бабищи не так уж однозначно негативно. Специальный агент, посланный с секретной миссией и обнаруживший криминальный след Машки абсолютно повсюду, достиг намеченной цели и вначале обрадовался, но практически одновременно и испугался сделанных им выводов и прекратил расследование, осознав, что финансовые потоки текут в нужном направлении – в глухие деревни, бедные больницы, приюты и детские дома. Описаны многие механизмы, например, механизм возвышения «из грязи в князи». Знакомые мотивы, конечно, но комплексе, многочисленные, многоаспектные и гипертрофированные. Другой описанный в романе механизм - механизм подавления протестующих высказываний - также разобран и описан подробно. Описан и результат – к чему приводят и чем опасны подобные процессы: «Многие удивлялись, как раньше могла существовать Москва без каменной бабы? Никак не могла существовать! Но и кроме жалких певичек, за честь почитающих склевывать крохи со снисходительной бабьей руки, выросло уже по всей стране целое племя, жизнь свою без бабы не мыслящее». То есть от возмущения – к привычке, а от привычки – к полной лояльности и даже преданности: «То, что, вдруг из ниоткуда явившись, скрутила бывшая крановщица брезгливых модниц и деловых московских снобов и заставила их плясать под свою дудку, вызывало не только в униженной и обнесенной провинции всеобщий дикий восторг – на набережной толклись уже целые толпы москвичек, вопящие ей осанну. В домах почитательниц вместо икон на стенах, шкафах (а у многих даже и на потолках) располагались фотопортреты Угаровой с неизменной ее ухмылкой. Каждая выходка бабы заносилась фанатками в особые списки: подражать ей рвались и в Калуге, и в Брянске, и в Кемерове. Повсюду плодились общества, молящиеся на божество (символом каменной бабы стал строительный кран). Пятнадцатилетние девочки просыпались с мыслями об Угаровой и с ними же засыпали. Итак, круг (сравнительно небольшой) московских ненавистниц был с одной стороны – противостояли ему легионы поклонниц, для которых мерцал теперь на Котельнической единственный свет в окошке. Идол для доярок, дворничих и продавщиц слепился уже окончательно, следили с великим тщанием и кондукторши, и кассирши «за каждым движеньем его».». Этот роман выделяется «лица необщим выраженьем» на общем весьма сером и унылом (за редким исключением) лице произведений номинантов 2011 года. (из стихотворения Евгения Абрамовича Баратынского (1800-1844) «Муза» (1830) .   Так (в течение каких-то лет четырех-пяти) захватила баба в белокаменной все, что только возможно, и никак не могла уняться: в любую мелочь вникала и совалась в любую щель, заставляя лишь вокруг себя вращаться вселенную дефиле, галерей и столичных тусовок. Без нее не было уже ни единого конкурса и ни единого смотра. Успевала она, помимо гастрольных туров и закулисных посиделок в «Яре», осчастливливать собой элитные клубы (иногда случался загул): везде для капризной примы и свиты ее, которая в подобострастии опускалась все ниже, там специально держали столики. Что касается конкуренток (еще были попытки жалких свистулек тягаться с опытной щукой), стоит ли упоминать, что вокруг себя Машка утоптала за это время пустыню, по всеобщей женской ли привычке либо по только ей присущему характеру никого из завистниц не подпуская за сотню верст ни к эстраде, ни тем более к студиям. И так все дело построила, так все затопила энергией, что всем казалось – вечность она обитает и в Останкино, и на надменной Котельнической. Многие удивлялись, как раньше могла существовать Москва без каменной бабы? Никак не могла существовать! Но и кроме жалких певичек, за честь почитающих склевывать крохи со снисходительной бабьей руки, выросло уже по всей стране целое племя, жизнь свою без бабы не мыслящее. То, что, вдруг из ниоткуда явившись, скрутила бывшая крановщица брезгливых модниц и деловых московских снобов и заставила их плясать под свою дудку, вызывало не только в униженной и обнесенной провинции всеобщий дикий восторг – на набережной толклись уже целые толпы москвичек, вопящие ей осанну. В домах почитательниц вместо икон на стенах, шкафах (а у многих даже и на потолках) располагались фотопортреты Угаровой с неизменной ее ухмылкой. Каждая выходка бабы заносилась фанатками в особые списки: подражать ей рвались и в Калуге, и в Брянске, и в Кемерове. Повсюду плодились общества, молящиеся на божество (символом каменной бабы стал строительный кран). Пятнадцатилетние девочки просыпались с мыслями об Угаровой и с ними же засыпали. Итак, круг (сравнительно небольшой) московских ненавистниц был с одной стороны – противостояли ему легионы поклонниц, для которых мерцал теперь на Котельнической единственный свет в окошке. Идол для доярок, дворничих и продавщиц слепился уже окончательно, следили с великим тщанием и кондукторши, и кассирши «за каждым движеньем его». То, что Машка снисходительно отзывалась об «отечественных кобельках», под сомнение ставя их мужские качества, то, что так небрежно швырялась ими, постоянно набирая новых любовников и давая безжалостную отставку старым, вызывало невиданный (и понятный) восторг женской части ошалевшего совершенно Отечества: письма согласных с подобной оценкой провинциальных Дунек ей носили мешками («Ну и баба!» – вздыхали мужчины; некоторые из них от бессильной злости плевались в экран телевизора). За все это – за бесшабашность, за дерзость, за то, что не лезла она за словом в карман и в прямом эфире могла такое брякнуть, что хоть святых выноси, – боготворили бабу фанатки! До того дошло, что забирались особо из них одуревшие едва ли не на шпиль высотки (бывало срывались и насмерть), лишь бы только увидеть царицу. Некоторые бросались под знакомое «Бентли». Ляпни своим почитательницам Машка «умрите», и готовы были десятки (если не сотни) тысяч восторженно умереть!

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу