Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2012

s

Работает Большое жюри премии

читать рецензии

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Алексей Колобродов

Праздчиная гора

Алиса Ганиева
Праздчиная гора

Другие книги автора

Алиса Ганиева "Праздничная гора"

Сказка Кавказа

Любители исторических параллелей находят, разумеется, массу сходств между эпохой императора Николая Павловича и путинскими нулевыми.

Подбрасываю родство чисто литературное – в последнее десятилетие в русской словесности вновь мощно зазвучал мотив лишнего человека. Пропущенный, естественно, через достоевский психологизм, мистический эротизм Серебряного века и теперешний профессиональный цинизм. Показательно, что главные герои лучших книг о «новых лишних» («Околоноля» Натана Дубовицкого, «Черная обезьяна Захара Прилепина, «Информация» Романа Сенчина) – журналисты в широком смысле, в т. ч. из подотрядов издателей, пиарщиков, медиабайеров.

Каждому времени – свои печорины.

Еще принципиальней в плане аналогий - кавказская тема, получившая свежие импульсы: «На Кавказе тогда война была» - справедливо сообщает Лев Толстой. А еще невиданная даже по российским меркам коррупция и ползучая исламизация, проявление вождей-харизматиков и растленных западных нравов – словом, экшн, который бери горстями и вставляй в книжку.

Любопытно, что кавказская тема оказалась близка полярным подчас писателям – патриарху мистико-патриотической прозы Александру Проханову и либеральной пассионарии Юлии Латыниной. Особь статья – авторы кавказского происхождения Герман Садулаев и Алиса Ганиева, ныне, проживающие, впрочем, в метрополии – первый в Питере, вторая – в Москве. Различия между условными писательскими тандемами чрезвычайно заметны, но сходства принципиальней: едва ли не основные мотивы кавказской прозы – имперская ностальгия и колониальная эсхатология.

Нацбестовская рукопись Алисы Ганиевой «Праздничная гора» явно нуждается в редакторе: как говорил один известный кавказец, маленький пример. Персонаж по имени Арип как-то раз назван Амиром (то есть имя переходит в мусульманский статус). Вообще неряшливость – характерная черта кавказской прозы – у Проханова в «Политологе», главный герой Михаил Львович Стрижайло на короткое время становится Михаилом Яковлевичем. (Ага, как у Довлатова: «Отчества моего ты не запомнил, но запомнил только, что я еврей»), У Латыниной в «Земле войны», похоже, не было редактуры даже авторской. Впрочем, дело, может вовсе не в Кавказе, а и в исчезновении самой редакторской институции.
В случае «Праздничной горы» трудность в другом. Рукопись будто ускользает от жанровых определений: по объему повесть, по замаху – роман. Амбиция охватить весь Дагестан (хотя и была уже такая книга - «Мой Дагестан») входит в противоречие с концептом и фабулой – Алиса рисует ближнюю антиутопию: с одной стороны Россия на границе Ставрополья возводит санитарный кордон, о котором так долго говорили большевики всех мастей и политических взглядов. С другой - и в самом Дагестане – к власти приходят радикальные исламисты.

Впрочем, писательница, кажется, не чужда самоиронии – и чуть зашифрованную авторецензию мы встречаем в самом тексте:

«На этот раз это была не простая реконструкция старого досоветского быта, а семейная сага с многими десятками действующих лиц, чьи имена, черты и поступки ускользали от Махмуда Тагировича, как ящерицы. Вводя какого-нибудь персонажа, он принимался за весь его род и, сам того не желая, перескакивал на братьев, сестер, кузин и кузенов, а там уж рукой подать до троюродных, четвероюродных и пятиюродных. Все оказывались связаны одной пуповиной, и рукопись пухла месяц от месяца.
Меж тем, время было неясное».

Рукопись Алисы – движущиеся фрески, своеобразная замедленная анимация, парад огромного количества персонажей, объединенных не столько единой географией и языком (причудливая смесь интернационального жаргона, местных наречий, исламских заклинаний), сколько общим движением постколониальной жизни – с ее солнцем и морем, преданиями и сплетнями, надеждами и фобиями, пестрым цветением на фоне будничной ситуации гибели и распада.

Она пугает, а мне не страшно: а все потому, что Алиса Ганиева написала сказку – в устной, скорее, традиции – с избыточностью и тупиковостью отдельных сюжетных линий, произвольным рекрутингом героев, примиряющей интонацией, создающей общий фон и для мажорских забав, и для инквизиторского беспредела.

Отсюда – всеобщий инфантилизм, подростковый словарь; гражданская смута, приобретающая, при всех кровавых подробностях, черты эдакого дня непослушания. Чередование загадочных снов, свадеб и деторождений. Как часто в сказках, когда трудно отделить волшебство от этники, рассказчик (ца) сбивается с ритма и тона: приметы быта в яркости опережают многих персонажей, языковые находки сменяются колониальными канцеляризмами, а метафоры больше претендуют на экзотику, нежели оригинальность.
Еще один важный – и наиболее удавшийся – сюжет «Праздничной горы» предсказуемо выпадает из сказочных условностей. Сформулировать его можно по-перестроечному: легко ли быть молодым на национальной окраине в «неясное время»? Именно поэтому молодые герои Алисы Ганиевой: Шамиль, Мухтар, Ася и Мадина, вполне реалистичны и убедительны, даны, возможно, не так в развитии характеров, как в движении судеб – и с ними набор ее фресок приобретает дополнительное измерение – претензию не столько на эпос, сколько роман воспитания. Хотя, надо полагать, «Празничную гору» будут сводить к эпосам и магическим реализмам, обозначая в качестве вечных маяков «Сандро из Чегема» и «Сто лет одиночество». Полагаю, однако, что сказке – страшноватой, веселой и по-хорошему «ненастоящей» - лучше сказкой и оставаться.

Здесь еще один отрадный, тонкий и весьма двусмысленный момент. Компетентные специалисты утверждают, что Расул Гамзатов и, скажем, Кайсын Кулиев, были большими, а для своих народов – так и великими поэтами. Подавляющее большинство русскоязычных читателей, по понятным причинам, компетентны не насколько, чтобы оценить их величие. Поэтому многие склонны доверять мнению, что большими поэтами были, скорее, московские евреи-переводчики.

Поэтому новый призыв национальных (пусть условно) писателей, хорошо пишущих по-русски, со всеми их болями и страхами, - может, единственное положительное следствие постсоветских кавказских войн и смут.
Но в России всегда так – или жить, или писать.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу