Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2012

s

Работает Большое жюри премии

читать рецензии

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Александр Етоев

Вопль впередсмотрящего

Анатолий Гаврилов
Вопль впередсмотрящего

Другие книги автора

Анатолий Гаврилов "Вопль впередсмотрящего"

Попробую-ка я найти спасительные соломинки-маяки, чтобы помочь объяснить доступными для других словами суть писателя Анатолия Гаврилова. Хотя бы внешние маяки-соломинки. Внутренне-то он мне понятен, только как объяснить Гаврилова читателю, не привычному к такой прозе. Конечно, можно не объяснять, послать читателя на х. близ Диканьки, что обычно и делают некоторые манерные личности, проповедующие герметическую культуру. Быдлу, мол, чего объяснять, пусть хавают своих Донцовых-Марининых. Я считаю, это неправильная политика. Если чувствуешь правоту автора, привей его к общечеловеческой яблоньке. Попробуй привить хотя бы.
Использую сравнительный метод.
Метод этот тем и хорош, что позволяет разглядеть в книге некоторые устойчивые приемы, позаимствованные вольно или невольно из большого мира литературы, и уже этим помочь читателю не воротить заранее морду от писателя, работающего иначе, чем все.
Правда, этот метод опасен. Все изложенное словами сопоставимо, и иной пристрастный читатель углядит в подобных сравнениях попытку унизить автора, обвинить его в грехе переимчивости или в каком похуже. Но это уже зависит от рецензента. Можно так расставить акценты, что рецензия поменяет свой знак с минуса на плюс и обратно.
И вот сравниваю, ищу маячки.
Что-то нахожу: например, Леонид Добычин.
У Добычина: «Сидели на сверхурочных. Кусались мухи. Гудел большой колокол, дребезжа, подпевали стекла».
У Гаврилова: «Рванули гранит в гранитных карьерах, рванули известняк в известковых карьерах, вскрикнули куры, задребезжали стекла в окнах, завыли собаки, перекрестились старухи».
Но: у Добычина, если текст рассказа воспринимать в целом, читая от начала и до конца, не находишь логических отклонений, линия сюжета последовательна. То есть каждая последующая картинка логически проистекает из предыдущей, исходя из заданной композиции.
У Гаврилова – нет. Сразу же после «перекрестились старухи»:
«Гамсун своим учителем считает Достоевского.
Малер говорит, что искусству контрапункта нужно учиться у Достоевского».
У Добычина проза не алогична, Добычин не абсурдист по сути, он не рвет причинно-следственных связей, он абсурдист по духу. Гаврилов абсурдист абсолютный.
Ищу дальше, по ходу вспоминаю Андрея Белого, его нечеловеческую поэтику. Цитаты не привожу.
Читаю повесть («Вопль вперёдсмотрящего»), вижу (с. 52) слово «коллаж» - ага!
Сразу всплывают в памяти карточки Рубинштейна Льва. Такой доморощенный «И цзин» был популярен у московской интеллигенции стыка 80-х и 90-х. Тасуем карточки с записанными на них словами, раскладываем их в произвольном порядке и получаем в результате – Лев Рубинштейнович Нострадамус, агентство «Гадаем заживо». Это производило эффект. Ничего не понимающий зритель искоса поглядывал на соседа и видел в его глазах отблески нетварного света. Значит, было в исполняемом перед публикой что-то истинное, пусть и дышащее туманом. И улавливаемое соседом по ряду. Откуда ж было знать однорядцу, что сосед, перед тем как слушать, уже принял граммов сто для почина.
Вдруг в рассказе «Где солнце?» появляется тень Жванецкого:
«Продаётся “Ява-350” 1968 года выпуска, в отличном состоянии, без проблем, сел и поехал.
В отличном состоянии.
Без проблем.
Сел и поехал.
Нужно подумать.
В отличном состоянии, без проблем, сел и поехал.
Именно такая была у меня.
Тогда, давно.
В отличном состоянии, без проблем, сел и поехал.
Нужно подумать».
И рядом, в том же рассказе, гениально очеловеченный подсолнух:
«Вдруг появилось солнце, и всё вокруг преобразилось, озарилось, и одинокий подсолнух на пустыре у “Факела”, срывая свои шейные позвонки, потянулся к нему, и…»
Ну и, конечно, Беккет.
Вилли. Это было в те годы.
Винни. Это тогда.
Вилли. Тогда, тогда.
Винни. Совершенно нелепо, как это происходит.
Вилли. В этой связи хотелось бы отметить, что…
Винни. Я склонен думать, что…
Это я поставил перед строчками из «Вопля вперёдсмотрящего» имена героев пьесы Беккета «Счастливые дни», и сразу же получился Беккет. Вот еще интересное наблюдение: в какой-то момент чтения повести из путанной мешанины слов, из школьных прописных истин, школьных математических упражнений, повторов, морских словечек, выделенных и невыделенных цитат и прочего и тому подобного начинает вдруг прорезываться сюжет, сбивчивый, с перескоками с пятого на десятое, а иногда вдруг поражающий ясностью, как, например, на с. 55-58, где юноша герой беседует с ЧБП, человеком в белом плаще, и сразу стыкуется нестыкуемое, проза обретает сюжетность.
С Гавриловым я познакомился со сборника «Весь Гаврилов». Тираж его был тысяча, но о книге заговорили сразу и почти сразу же вознесли автора на высоту, с которой сверзишься - будет больно. «Весь Гаврилов» лучше сборника нынешнего, потому что там есть восемь-десять рассказов, которые действительно поднимают автора на высоту, про которую говорилось только что. Нынешняя книжка бледнее. То есть, нет, она похожа на предыдущую, но вся беда Гаврилова в том, что «весь Гаврилов» был уже в предыдущей книге.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу