Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2014

s

16 апреля будет объявлен Короткий список премии

читать рецензии

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Артем Рондарев

1993

Сергей Шаргунов
1993

Другие книги автора

Сергей Шаргунов "1993"

Сергей Шаргунов замахнулся создать эпопею, то есть роман о том, как частная жизнь множества разных людей пришла – и, в каком-то смысле, привела – к событиям сентября-октября 1993 года (там у него еще есть идея частного человека, желающего большой истории, но прописана она очень слабо, и я ее опущу). Задача почтенная, по поводу практически каждого большого события двух последних веков написано не по одной подобной книжке, - и, если и не новая, то, как минимум, проверенная. Формально в книге имеется главный герой и некоторое число «почти главных», то есть, роман следует модели «Войны и мира»; согласно той же модели последние несколько глав занимают непосредственно описания драматических событий, связанных с Белым домом. Таким образом, читатель настраивается на большой и серьезный социальный анализ как минимум.

В случае с избранным автором временем, однако, есть одна существенная и при этом совершенно внешняя проблема, которую деть некуда, как ни крутись: по отношению к описываемым событиям Шаргунов находится в несколько двусмысленном положении человека, который, с одной стороны, не является, в силу возраста, их сколько-нибудь сознательным свидетелем, а с другой – пишет о том, что до сих пор воспринимается как современность, а не как прошлое. То есть, у него такое положение не историка и не свидетеля, а, скорее, сочувствующего иностранца, который был рядом с произошедшим, но, в силу неодолимых ограничений, мало что понял, однако чисто формально считает себя участником событий. И вот эта «иностранность» взгляда – первое, что тут заметно: сразу же на читателя прыгают два героя пролога по имени Петя и Настя – уже достаточно для того, чтобы счесть, что автор героев искал по телефонному справочнику в чужом городе – так, в наших отечественных сочинениях и фильмах (как пародийных, так и серьезных) на тему Дикого Запада всегда действуют Билл, Джо, Сью и Мэри.

Начинает он книгу, однако, не с 1993 года, а с событий Болотной, которые выписывает с изрядной прилежностью: у всех участников происходящего непременно есть какая-нибудь характеристика , имеются душевные переживания, и есть даже целый портрет Дмитрия Быкова – вот он - «Над ними, сдобная рука в бок, в безразмерной сырой футболке с полустертым Че Геварой, высился большой писатель Дмитрий, щурился покрасневшими глазами, довольно утирал усы и кудри, точно бы только из бани».

Прилежность эта, однако, несколько механическая, так, словно человек применяет прием, прочитанный в учебнике. Выглядит это вот так:

«— Почему не пускаете? — осведомился дородный мужчина с пружинистой бородкой.

— Ждем команды, — сказала девушка-полицейский, обмахиваясь металлоискателем.

— Чьей команды? — спросил паренек с камуфляжным рюкзаком, болтавшимся на плече.

— Не ясно, что ли? Главного упыря, — хитро подмигнул приземистый старичок с седым мхом на круглой голове».

Как видите, никто не ушел обиженным, каждый участник диалога либо имел, либо сделал что-то характерное. Собственно, это и есть аналитический метод Шаргунова, который присутствует затем во всей книге: все происходящее там пытается предстать картиной «подлинной жизни» через какую-нибудь деталь; этих деталей так много, что за ними скоро начинает подозреваться какая-то попытка скорее не обрисовать наличие чего-то, а, напротив, нечто очень важное скрыть.

Что именно? А вот что - Шаргунов, понимая недостаток личного знания, активно тут пользуется воспоминаниями людей постарше: юношей он участвовал в Думской комиссии по расследованию событий 1993 года, теперь он опросил большое число очевидцев, затем прочел газеты, поглядел телепередачи Парфенова – и, таким образом, набрав нужное число анекдотов, стал их выдавать за реальную жизнь: на читателя с первых станиц обрушиваются Белое братство, Богдан Титомир, коммунисты, демократы, песни Ветлицкой, «довели страну!», Невзоров, казанские гопники (про которых, кстати, к 93 году в Москве уже никто не помнил), бомжи (а как же!), проститутки (куда же без них!), спирт Рояль и споры о политике в каждом углу. Еще Эдгар По учил нас, что не очень утонченный человек, задумав в зашифрованном тексте скрыть концы предложений, непременно там начнет частить и выписывать слова особенно густо; примерно то же происходит и с Шаргуновым – стараясь придать своему повествованию «естественный», «подлинный», «достоверный» вид, он заваливает его таким числом деталей и примет времени, что повествование имеет вид чего угодно – но только не подлинного описания реальности.

Таким образом, получается, что детали у Шаругнова не очерчивают границы реальности, а, напротив, маскируют недостаток личного об этой реальности знания. Поняв это, моментально перестаешь удивляться (да и радоваться, впрочем, тоже) густонаселённости книги – тут есть интеллигенция, работяги, девочки-школьницы, хипстеры, студенты - труднее сказать, кого тут нет; у всех у них какие-то свои заботы, проблемы, их диалоги могут длиться по десять страниц, перемежаемые биографическими экскурсами, психологическими зарисовками и, словом, всей этой машинерией, с помощью которой традиционно создаётся «большое произведение». Может показаться в связи с этим, что автор обладает большим жизненным опытом, многое повидал и многое знает – но нет, метод «маскирующей детали» работает и тут: девочки тут говорят о чем? – правильно, о сексе, бухле и мальчиках, работяги говорят о чем? – правильно, о драках, бухле и о том, что просрали великую страну; женщины думают о чем? – правильно, о своих мужчинах и о том, как они, их мужчины, хорошо и тихо спят. То есть, все здешние персонажи заняты ровно тем, что перечисляют маркирующие тот или иной социальный, гендерный и возрастной класс людей детали быта, то есть, те приметы, которые и делают их – участниками того или иного возрастного, гендерного и социального класса, примерно так же, как в опере Филипа Гласса «Эйнштейн на пляже» певцы пели названия тех нот, которые они, собственно, в данный момент поют.

Эта автореферентность шаблона, традиционная для любого каталога, распространяется у Шаргунова и на социальный анализ – он его создает через изобилие «социальности», как она у нас понимается, то есть говна на улицах, а также историй о висельниках, нищете и прочего такого же сорта оживляжа. Ближе к концу книги на авансцену и в разговоры героев входят исторические личности вроде Анпилова и Хасбулатова: но что, как вы думаете, делает Анпилов? – он читает речи и улыбается (он столько тут улыбается, что за ним можно подозревать нервную болезнь, но на самом деле это Сергей Шаргунов просто так подсознательно впечатлялся его действительно неординарной величины ртом). А что, например, характеризует Хасбулатова? – вы-таки не поверите: то, что у него есть «свои чеченцы», что он профессор и что он говорит речи. Что характеризует Руцкого? – то, что он «солдафон». Если бы Шаргунову сюда удалось впихнуть Ленина – не приходится сомневаться, что тот бы картавил, носил кепку и любил детей.

Словом, реальность, взятая материалом романа Шаргунова, репрезентуется через перечисление шаблонных представлений о реальности, составляющих, видимо, оптику Шаргунова: если вы хотите знать, как Сергей Шаргунов видит историю, жизнь и психологию – то книгу прочитать, наверное, стоит; больше же ничего в ней нет. Даже бытовые наблюдения его шаблонны – например, дело не обходится тут без той разновидности инфантильного, как это называется в феминистских теориях, male gaze, которую наш человек усваивает еще в школе после чтения какого-нибудь Бунина и в которой непременно встречается слово «порочный» или его синоним, например: «Она была припухшей той милой мякотью, что добавляет юным созданиям порочной привлекательности, и должны миновать годы, прежде чем обнаружится негодная толстуха» - это такой почти неизбежный в интеллигентных русских кругах сорт вуайеризма, прямо обеспеченный духовностью, то есть представлением о том, что у женщины есть ее предназначение и оно известно какое. Густо усеивают текст и классические эпитеты, отмечающие у нас тот извод почвенничества, что процвел в позднесоветские времена, когда почвы никакой как раз не осталось, – характерной приметой которого является непременное употребление акустических эпитетов типа «звонкий» и «хлесткий» по отношению к человеку.

В итоге, по количеству примененных Шаргуновым речевых штампов, характерных для условной «постперестроечной литературы», которая для себя открыла изнанку жизни, политоту и тот особенный хтонический извод женской сексуальности, который непременно подразумевает разврат, - роман «1993» вполне может считаться энциклопедией русской современной литературной жизни. Сейчас, видимо, многие уже не помнят, но во времена, описываемые Шаргуновым, такой сорт искусства у нас назывался «чернухой»: тут подразумевалось даже не скопление черных сторон русской постсоветской жизни, а некий особенный инфантильно-этнографический взгляд на них, при котором они выпирали диковинно и выпукло, как медузы на камнях в морской отлив. В этом смысле тогдашняя «чернуха» была просто-напросто еще одной разновидностью наивного искусства; ровно этим – с поправкой на окультуривающее влияние прогресса – является и роман Шаргунова: не история, не аналитика и даже не приключенческая книга – а просто заметки туриста, который с помощью газет, чужих воспоминаний и собственной предрасположенности к поиску надежных решений запечатлел жизнь в полном согласии с рекомендациями туристического гида. Туристы из Парижа везут фотографию Эйфелевой башни, а из Москвы – Кремля; Сергей Шаргунов из своей туристической поездки в прошлое привез пухлый сборник «примет времени», сдобренный заодно приметами, по которым нервные люди опознают «литературу».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу