Смотреть трансляцию

Алексей Евдокимов

Возвращение в Египет

Владимир Шаров
Возвращение в Египет

Другие книги автора

Владимир Шаров "Возвращение в Египет"

«Новый Гоголь явился!» -- воскликнул, по общеизвестной литературной легенде, Некрасов, прочитав рукопись «Бедных людей» Достоевского. На что хмурый Белинский хмуро буркнул: «У вас Гоголи как грибы растут». Герои «Возвращения в Египет» пытаются культивировать эти грибы как шампиньоны на ферме. Причем вырастить нового Гоголя они хотят не в метафорическом, а в самом прямом смысле. Потомки родственников бездетного гения ежегодно собираются в усадьбе под Полтавой, ставят «Ревизора» и «Женитьбу», инсценируют гоголевскую прозу, анализируют наследие самого знаменитого представителя своего рода – а заодно укрепляют внутриклановые связи в расчете на «близкородственное скрещивание». Дабы не разжижать кровь Гоголей, а произвести в роду нового гения, который завершит то, что не завершил автор «Мертвых душ». То есть – допишет «Мертвые души».

Все дело в том, что спустя десятилетия после смерти Николая Васильевича новые поколения клана укрепляются в вере в гоголевское мессианство – известно ведь, что Н. В. в последний период жизни считал себя способным и обязанным изменить судьбу России посредством писательства. Известно также, что миссия осталась не выполненной, второй том «Мертвых душ» отправился в печь, третий так и не был написан – а в судьбе России с тех пор были лишь военные неудачи, политический террор и назревание революционной ситуации. Стало быть, -- решают потомки, -- задача ложится на них. «Мама называет «Мертвые души недоговоренным, недосказанным откровением. Гоголь замолчал на полуслове, оттого и пошли все беды. Говорит, что пока кто-то из нас не допишет поэмы, они не кончатся».

Селекционные работы набирают силу как раз в преддверии революции 1917-го года. Они даже приносят плоды – хотя исторические пертурбации и путают вполне уже, казалось, сложившиеся планы. Как бы то ни было, в годы Гражданской на свет появляется Николай Васильевич Гоголь-Второй: двоюродный праправнук автора «Носа», его «стопятидесятипроцентный» тезка (совпадает не только отчество, но даже имя матери) и сознательный последователь, решающий завершить поэму о птице-тройке. Этот Гоголь-Второй, проходящий через разнообразные российские мытарства 20-го века, попадающий в лагерь, в сектантскую общину и умирающий вскоре после распада Союза, в Казахстане, посреди безлюдной степи, -- и есть формально главный герой толстого, многословного и многофигурного шаровского романа. А поскольку роман эпистолярный, то состоит он по большей части из переписки Гоголя-Второго (Коли, как зовут его корреспонденты) с бесчисленными и неотличимыми родственниками, главным образом дядьями. В каковой переписке повествования о вековых злоключениях членов клана соседствуют с обильными литературоведческими, историософскими и религиозными размышлениями.

Роман в письмах – форма столь же банальная, сколь универсальная. Она применима в любом жанре, но предполагает неторопливый темп и широкий размах: бумажное письмо обычно посылается далеко и доходит небыстро. Когда романный материал – судьба России в последние два века, а ключ – фигура Гоголя и его литературное наследие, неизбежно рассчитываешь на эпос. Но Владимир Шаров – не эпический писатель. Гоголя при жизни с легкой руки Аксакова величали русским Гомером (он и поверил – возможно, на свою беду). Но Шаров – никаким боком не Гомер. Событие его занимает меньше, чем рассуждение, нарратив – меньше, чем трактовка, и роман на его на деле – не столько роман, сколько трактат. Не новая «Одиссея» и не новые «Мертвые души», а аналитический талмуд по поводу «Мертвых душ». Точнее, конечно, не «Мертвых душ» -- а судеб России. Осмысляемых не столько с помощью гоголевских, сколько с помощью библейских сюжетов. Вот и главная, вынесенная в заглавие метафора – из Ветхого завета (как впрямую объяснял ее автор, Россия в революцию пыталась вырваться из египетского плена, но вместо Земли обетованной вернулась обратно).

Гоголь тут даже кажется иногда лишним. Загадка незавершенности «Мертвых душ», эксперимент с их завершением – все это само по себе могло бы стать материалом большого романа в каком угодно жанре. Но Шаров верен кругу собственных интересов, тем и приемов: то-то его герой решает обратить Чичикова в старообрядчество и свести с народовольцами (сектантство религиозное и политическое всегда занимало Владимира Александровича). Развивая болезненное мессианство позднего Гоголя, шаровские герои видят русского Моисея то в Хлестакове, то в Чичикове – но чем закончились попытки самого Николая Васильевича трактовать свои плутовские тексты как учительные, известно. Гоголевские притчи при всей их универсальности – не чета библейским. Просто в силу своего литературного, а не религиозного генезиса они в первую очередь все-таки истории, а не иносказания. Однако Шаров действует именно как богослов – извлекая из общеизвестного сюжета потребное себе смысловое содержание. Но если сюжеты библейские на то изначально и рассчитаны, то Гоголь сопротивляется (активнее и результативнее всего он, повторюсь, сопротивлялся самому Гоголю – позднему). Уж слишком очевидна зачастую умозрительность, навязанность результата. При должной интеллектуальной сноровке можно, конечно, «Ревизора» прочесть как парафраз книги Исхода – но при такой же сноровке таким же парафразом можно представить и «Винни-Пуха».

(Чем-то, кстати, шаровский подход парадоксально близок фрейдистскому – недаром какой-то психоаналитик, разобрав по Фрейду именно что милновского «Винни-Пуха», обнаружил там массу пикантного. Про Гоголя и говорить нечего. Впрочем, большого парадокса тут нет – если учесть интерес Шарова к сектантству и отчетливо сектантскую сущность фрейдизма.)

Понятно, отчего масштаб и трагизм отечественных исторических коллизий 20 века располагают к библейским аллюзиям и провоцируют на высокопарность. Да и в предыдущие века характерное для русского исторического сознания мессианство нередко сбивало писателей с литературы на проповедничество – печальный пример Гоголя тут один из известнейших, но далеко не единственный. Но и писать беллетристику как проповедь (тем более Священное Писание), и трактовать ее таким же образом, -- практика, слишком дорого стоившая как литераторам отечественным, так и читателям.

Мне уже приходилось говорить – касаясь судьбы критического реализма на Руси – что мы присутствуем при завершении двухвековых (как минимум) традиций отечественной словесности. Традиция неразличения границ беллетристики, философии и духовной литературы – одна из них. И Владимир Шаров (про которого не всегда и скажешь, он главным образом кто – историк, религиозный мыслитель или сочинитель belles lettres?) к этой традиции имеет самое непосредственное отношение.

Его случай особенно любопытен и показателен как раз принципиальным интересом к сектантству. Если при царизме и генсеках литература нередко брала на себя функцию духовной оппозиции и даже духовного подполья, то нынешнее всевластие рыночного формата загоняет нерыночную беллетристику в эту подпольную нишу уже не по идеологическим, а по чисто коммерческим причинам. Что, впрочем, так же способствует ощущению маргинальности и провоцирует на манию мессианства. Разница в том, что во времена Толстого или даже Солженицына писатель-проповедник ощущал себя с мирской властью как минимум на равных («Толстой колеблет трон Николая, а Николай не может поколебать трон Толстого»), то теперь ему светит разве что роль отшельника на краю степи, «кормчего» в общине очередных «бегунов» от мира. И спасительность этого бегства остается, как водится, исключительно вопросом веры.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу