Наташа Романова

Вера

Александр Снегирев
Вера

Другие книги автора

Александр Снегирев "Вера"

УТРОБНОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ

«Еще годика два-три и мы рванем. Ширину нового танка аккурат под европейские дороги подгадали. […] Недели не пройдёт, как мы на Париж наши семидесятишестимиллиметровые наведём», – патриотически рассуждает бывший танкист после Великой отечественной войны. Свежо звучит цитата: примерно то же самое прошлым летом вещала одна белорусская бабка: опершись на палку посреди двора, она каждый вечер проводила политинформацию передо мной и барбосом на цепи – комментировала телевизор, петуша Обаму, хунту и весь цивилизованный мир.

Сколько бы ни обвиняли Снегирева в «графоманстве» всякая люмпен-интеллигенция с мэйл.ру и коллеги по перу, в его текстах имеется редкое неоспоримое качество. Редчайшее, я бы сказала: среди известных нам писателей его носители на вес золота. Большинство – на какие бы остросовременные темы ни писали – хоть о самых последних жареных фактах и событиях – этим свойством не обладают. Они могут транслировать в своих романах что угодно – это ничего не меняет: время по их языку не определяется. То есть вот эта опция – определение времени написания романа по языку автора – у подавляющего большинства современных авторов отсутствует – так же, как в старом телефоне-кочерыжке отсутствует распознавание голосовых команд. Снегирев может писать о всяких делах давно ушедших лет – о Великой отечественной войне, например, о жизни населения на оккупированной территории, условно говоря, – и отчетливо видно (а не просто «чувствуется»), что это написано сегодня и что автор не дядя неопределенного возраста «под полтос и старше» и не сорокалетний любитель джаза, а человек совсем другой формации. А вот какой-нибудь его ровесник или даже тот, кто на десяток лет моложе будет «по паспорту» пишет так, что представляешь себе солидного дядю в пиджаке или, наоборот, облезлого пенсионера, несмотря на то, что он не забывает ввернуть в свой индифферентный текст известные ему слова и выражения «молодежного сленга» (как правило, некстати и вышедшие из моды). Снегиреву же никакие такие выражения не нужны, потому что дело не в лексике. «Самый ценный подарок новобрачным преподнесла соседка – померла». «Он пошел вверх по освобожденной репрессиями служебной лестнице». «Актеры громко кричали фразы, принимали позы и делали лица». Вот драматическая напряженная сцена на войне: боец в танке увязает в болоте, куда его загнали враги: «[…] И вот пришёл его черёд оказаться в центре внимания - животные обитатели леса таращились из зарослей, […] а фашистские оккупанты через смотровые прорези – в лоб». Вот тоже к теме «человек на войне»: «Он бежал вперёд, бурча под нос горячие, самые главные, какие знал, слова. Нецензурные названия женских и мужских половых органов. Нецензурные названия любовного соития и гулящей женщины. Вспомнил смешное слово «курощупъ», которым мать обзывала бабников».

Повествование, начинаясь в 1937 г. появлением на свет русского парня с чуднЫм для деревни Ягодка именем Сулейман (по-простому – Сулик) – в честь Сулеймана Стальского, имеет обманчивый саговый зачин. Но искрящиеся веселым цинизмом жутковатые истории, перемежаясь со всякими трэшовыми гэгами, вселяют надежду, что это не так.

Вот началась война, оккупация, в деревню пришли немцы. Наш читатель, независимо от поколения, привык, что писать об этих событиях положено со скорбно-обличительным пафосом, всячески подчеркивая нечеловеческие страдания местного населения и обличая изверга-супостата, и уж, как минимум, на серьезных щах. Сейчас так писать о войне, мягко выражаясь, уже неубедительно. У Снегирева и этот и любой другой пафос начисто отсутствует: «Новые власти поощряли за послушание, наказывали за самодеятельность […] Развесили вывески и согнали баб сровнять бугры на единственной улице, переименованной из “Ленина” в “Кайзер штрассе”».

Незаметно сменилась власть, пришли наши освободители. Рядом с разгромленной церковью, где находился немецкий госпиталь, на деревенском кладбище местные сельчане роют могилы и вскрывают гробы в поисках сокровищ. «Сашка перстенёк содрал вместе с ошмётками […] Сергевна сапоги почти неношеные с подгнивших конечностей стащила […] Однажды внимание привлёк разъехавшийся, недоукомплектованный скелет. Из четырёх положенных конечностей он имел лишь одну, левую руку». За такое изображение войны Снегирев мог бы быть побит гопотой (если бы та гопота, что «спасибо деду за победу», читала книги) и предан анафеме осеняющими себя крестом обывателями. Хотя на самом деле все это просто невероятно смешно. Это совсем другая – неудобная обывательскому сознанию и традиционному ханжеству смеховая культура – как, например, Ллойд Кауффман (Трома-студия) или Сауз Парк, который чем-то напоминает русская деревня Ягодка.

К счастью, роман оказался не сагой. В центре, как не трудно догадаться, Вера – одна из неполного комплекта двойни: «пуповины перепутались и сестрёнка задушила сестрёнку», и трехкилограммовая Вера победила во «утробном противостоянии». Дальше – детство-юность-сорок лет; в анамнезе – природная красота, трудные отношения с ненормальной мамой, постоянно сравнивающей ее с не выжившей в борьбе сестрой, которая «была бы красивее, ласковее, умнее; дошкольные психотравмы, на раз обуявший родителей сектантский фанатизм, парни – один другого хуже, словом – весь тот самый рутинный ад повседневности, окружающий в тех или иных формах любую молодую россиянку, которая не теряет надежды отыскать в этом аду свое счастье и любовь. Есть очень уважаемое нами периодическое издание – еженедельная толстая газета «Моя семья» – кладезь таких же и подобных историй, и в общих чертах история этой Веры могла бы украсить ее страницы, ничем особо не выделяясь на общем фоне.

Впрочем, это, как оказалось, пока что еще так – преддверие, а настоящий ад находится как раз за тонкой стенкой, отделяемый лишь перегородкой, за дверью под ковром, за которую неодолимо тянет заглянуть. По мере постепенного сползания к исследованию затаившегося человеческого ужаса, вдруг замечаешь, что способ изложения постепенно меняется и незаметно становится эпическим, а сама Вера приобретает черты хтонического чудовища: обритая налысо, примеряющая жуткие парики из волос то мертвой матери, то сестры, она делается похожей на мифическую богиню-прародительницу, порождающую Хаос. Хтонические черты, олицетворяющие подземный (скорее, подводный) мир имеет и разгромленная церковь – бывший немецкий госпиталь, которая «…стала совсем, как выброшенный на берег, выеденный чайками, кит. Остов и оконные дыры…» Но «левиафановская», как может показаться некоторым, аллегория тут же принижается специфической острой на язык наблюдательностью: «стены покрывали любовно-оскорбительные надписи».

Как и положено в царстве Аида, Вера встречает за дверью умерших мать и сестру в образе себя самой. А глумящаяся над ней биомасса узкоглазых мигрантов – как звероподобные гады в царстве мертвых – также связаны со смертью и загробным миром, который в конце концов ее выпускает из смертельных лап, но тем самым погружает в окончательное небытие. Бездны человеческого ужаса лежат за пределами физических явлений и за границами чувственного опыта. Но, чтобы о них говорить, не требуется какая-то специальная глубинная грамматика. Как раз наоборот – для их внятного описания и восприятия требуется необходимая снижающая пафос циничная конкретика: вот именно такая, как совершающему непотребство мигранту нужны не цитаты из священных книг и изречения восточных мудрецов, а внятно артикулированные открытым текстом «перспективы непосильного откупа от полиции, изоляции в исправительно-трудовом учреждении, вечной потери временной регистрации».

Книга Снегирева понравится не всем любителям интеллектуального чтения, но своей личной аудитории – той, что в основном ходит на мои выступления, то есть людям 20-27 лет, стремящимся как можно жестче и травматичней прожить свою короткую и бесперспективную молодость, я буду всячески рекомендовать и эту книгу и ее автора.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу