Ксения Друговейко

Вера

Александр Снегирев
Вера

Другие книги автора

Александр Снегирев "Вера"

ИСТОЧНИК ВЕРЫ

Человек порождает человека, слово порождает слово, писатель порождает писателя — и первое, и второе, и третье (особенно третье) почти никогда не случается вовремя. Но если уж наступает это редкое иногда, читатель его сразу чувствует: давно знакомые темпоритмы вдруг совпадают с пульсом нынешнего времени.

Так случилось с «Верой» Александра Снегирева — наследницей «Счастливой Москвы» Андрея Платонова. Свой так и не завершенный роман Платонов писал в один из истинно знаковых периодов как собственной, так и «всесоюзной» истории — в 1933–1936 гг.: всё страшное уже происходило, но только-только начинало себя обнаруживать. Как тут избежать параллелей и сравнений? Платоновская Москва Честнова — женское воплощение витально-сексуального духа революции — вполне могла быть прабабушкой героини Снегирева Веры, которая вместила в себя все символы времени уже нового, наставшего не сразу, но вскоре после «самой страшной войны в истории человечества».

Поздний ребенок сластолюбивой красавицы-еврейки и христианина-неофита Сулеймана (никаких восточных кровей не имеющего, а названного так в честь лезгинского ашуга Стальского) Вера погубила при рождении сестру-близнеца — скорее Любовь, чем Надежду, потому что любви она с тех пор так и не знала. Зато в любовниках у нее, лишенной невинности в разрушенной церкви, побывали (а если и не побывали, то лишь по случайности, как и у «прабабки») все герои нашего времени: банкир и кремлевский вельможа, болотный креакл и квасной силовик. Прежде них были американская эмиграция и образцово-положительный итало-ирландский бойфренд, потом высокая должность в новорожденном российском глянце, после, на пороге бездетного «сороковника», — добровольное сексуальное рабство в обители среднеазиатских гастарбайтеров. А еще — съемная квартира с тайной комнатой, где прятался до поры до времени за домашним хламом весь нутряной хаос, травмы, страхи и привидения.

Мощь и энергия этого романа, конечно, не в игривом символизме (в нем — скорее, его обаянием и прелесть), а в самом языке. При всей живости и естественности, он чертовски изобретателен — и столь же современен: сочетание редчайшее, присущее, кроме платоновских, еще разве что текстам Бориса Виана. «Вера» — роман цельный и мускулистый, но притом легкий, как прыжок крупной кошки, оттого так трудно (да и нужно ли?) разбирать его на кадры и повороты. Хочется перечитывать и цитировать по случаю, то распевая и хохоча, то стоя на голове. Кстати вот о кошках: «Неясно, что подтолкнуло кошку к преступлению. Видимо, достаток и скука, когда чего-то хочется, а чего не знаешь. Хочется прыгать и размахивать, промчаться голой под громкую музыку в открытом экипаже, лизнуть на морозе железяку и не прилипнуть.

Обнаружив эти вполне человеческие, декадентские свойства, кошка украла курицу».

Или о тех самых вполне человеческих свойствах: «Управление автомобилем выявляло его сходство с итальянской церковью - скромный и сдержанный снаружи, внутри он бушевал красками и картинами Страшного Суда».

Или как раз об этих картинах: «Вера подумала, что и Спуск и вся Красная площадь похожи на ящера, который когда-то прогневил Бога и тот решил его прихлопнуть. Кремль бухнул – одну перепончатую лапу придавил, ГУМом другую, Василием Блаженным хвост, Историческим музеем хотел башку размозжить, не вышло, Мавзолеем - промахнулся. Тяжелые предметы кончились, ящер изогнулся, замер, теперь выжидает, копит силы, и однажды стряхнёт непременно всю архитектурную мишуру и вообще всё стряхнет».

Александр Снегирев (финалист «Нацбеста»-2009, чья «Нефтяная Венера» была также номинирована на «Большую книгу» и «Русский Букер») наделен внезапным и ненатужным остроумием того рода, что, среди прочего, сразу отделяет подлинную литературу от опрятной умной графомании. («Катерина была патриоткой, но сыну желала добра»; «Он пошел вверх по освобожденной репрессиями служебной лестнице»; «В те времена шкура отечества начала трещать по линиям рек и, особенно, гор».) Кроме того — одарен абсолютным чувством метра, темпа и ритма: потому из двух слов выбирает меньшее, чтобы передать строй (в первую очередь — мелодический) всякого времени, о котором пишет, — и остается неизменно убедителен. Это одновременно интригует и щекочет нервы, напоминая, что время, как бы оно ни звучало, всегда остается людоедом.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу