Наташа Романова

Пароход в Аргентину

Алексей Макушинский
Пароход в Аргентину

Другие книги автора

Алексей Макушинский "Пароход в Аргентину"

ГРИБНЫЕ НИТИ АРХИТЕКТУРЫ

Действие происходит, если можно так выразиться, в 88 году прошлого века, но это сильно сказано, потому что никакого действия на самом деле не происходит и происходить не собирается. Рассказчик отправляется во Францию ради встречи со знаменитым европейским архитектором Vosko, русским по происхождению, ровесником века и осколком минувшей эпохи. С первых строк начинает рябить в глазах от иностранной топонимики, заморских названий кафе и разных культовых мест, которыми обильно пересыпан каждый абзац текста, как пресное тесто нетленных немецких плюшек цветной кондитерской обсыпкой, похожей на мелкое конфетти: Шамберн, Фрейбург, Каульбахштрассе, Одеонплатц, Munchener Freideit, Turkenstrasse, Эйнштатт, Регенсбург, Бременгарден, Майоренгоф, Дуббельн – как много в этих звуках для сердца русского слилось.

Сливки, привезенные прямо из Англии, подаваемые в одном из респектабельных кафе, живо напомнили «суп в кастрюльке прямо из Парижа» – будто и не было между ними никакой «Совдепии», «гэбни», «шмонов» и «усатого упыря», которого маленький мальчик из семьи с аристократическими корнями остроумно и смело называет «маньяк три звездочки». Архитектор Воско (то есть Александр Воскобойников) помнит и НЭП, и пятилетки, и продуктовые карточки, и процессы, все, так сказать, атрибуты и маркеры «Совдепии», но хоть он и носитель специфической советской лексики, но знает он ее не так, как настоящий советский человек, потому что он никогда «не ходил через черный ход, не вдавливался в трамвай, не стоял в очередях за селедкой». Тут же попутно автор рассказывает и историю своей семьи – «чемоданчик под кроватью», «пиротехнические опыты» бабушки, спалившей семейный архив в злые годы. Эти рассказы перемежаются длинными кусками текста, бесконечными перечислительными рядами в описаниях мюнхенских индустриальных ландшафтов и послевоенного трэша, куда саундтреком идеально подошли бы ранние альбомы Бликсы Баргельда или жесткий харш-нойз. Главы предваряют цитаты из Гельдерлина, Новалиса, Т. Элиота и других на языке оригинала, в самих главах обстоятельно идет описание старинных фотографий с изображениями родственников в разных позах и нарядах, пространные рассуждения о том, что для автора есть фотография как таковая; чередой друг за другом идут рассказы о рассказчике, который, в свою очередь, рассказывает о другом рассказчике; им на смену идет подробный тщательный обзор и описание русских и немецких книг об архитектуре; рассуждения о том, что для Воско значит Николай Кузанский и что значит строить поблизости от родины великого богослова; об архитектурной метафоре яйца, в форме которого Воско построил Музей современного искусства в Осаке, реализуя метафору возвращения в вечность в виде яйца, так как в ней воплощается идея всеединства, жизнь в свернутом виде.

Наконец, когда автор ненадолго умолкает, появляется женщина, но лишь затем, чтобы стать еще одним звеном в бесконечном авторском нарративе и приблизить его к заветной цели – как можно больше узнать о Воско, ибо все окружающие реалии являются не более чем средствами на пути в мономаниакальном стремлении к цели.

Так что наши ожидания, что автор сжалился над читателем и готов хоть чем-то сдобрить постный замес своего текста, не оправдались. И правильно, что автор стоически не позволил себе допустить никаких банальных и пошлых интриг – это было бы в высшей степени неуместно. Достаточно того, что немолодая дочь архитектора (а это была именно она), скупо делясь воспоминаниями о своей юности в интернате, употребила слова «коммуна», «джойнт» и «Джимми Хендрикс», что в этом рафинированном тексте звучит почти так же вызывающе, как «гэбня», «шмон» и «совдепия». Лишь слегка поморщило гладь повествования упоминание о наличии у дамы кота по имени Лимон, который любит самостоятельно разгуливать по площади Пигаль, где находятся ее апартаменты.

Читатель, безусловно, принимает все эти повествования, описания и рассуждения за чистую монету. Рискну предположить, что сам автор тоже, возможно, уверен в серьезности своих намерений. На самом деле ключ ко всей истории не так уж далеко запрятан, он, даже можно сказать, находится на видном месте. Автор встречается с сыном Воско, чопорным стариком-аристократом в блейзере, шелковом шарфике и «миллионерских ботинках с непробитыми дырочками». Они гуляют в Английском саду, и старик говорит, что отец в старости приобрел забавную привычку записывать всякие странные совпадения, которые с ним происходили. Вот смотрит он, к примеру, передачу о Прусте по телевизору, а потом идет в метро и видит у сидящей напротив девушки в руках второй том A la recherché – он усматривал в этом «высший и таинственный смысл». Любопытно, что Пьер Воско (сын) рассказывает об этом, попутно собирая грибы в городском саду, где они с автором гуляют, и признается, что, хоть он и проработал всю жизнь архитектором, но по-настоящему с самого детства и до старости его «интересуют только грибы», да и сам он оказался в Мюнхене именно в связи с грибами, так как приехал на конгресс микологов. Старый аристократ уже не стесняясь, нацепив очки на нос, всю прогулку только тем и занимается, что выискивает грибы: «мы прошли Английский сад до самого озера – Пьер Александрович Воскобойников оказался любителем долгих прогулок, впрочем, признался он, скорее связанных страстью к грибам». Во время этих грибных прогулок старик рассказывает, что когда-то в Риге у них была квартира в югендстиле, где вся мебель и декор были art nouve, и снова переходит к своим «грибным подвигам»: «я тогда уже увлекался грибами» (то есть во время войны, на ферме в Пиринеях). «Там были горы и грибы, две страсти всей моей жизни» – недвусмысленно шутит Pierre Vosko. Следом в рассказах один за другим появляется весь цвет русской богемной эмиграции: Мережковский, Ходасевич, Алданов, Бунин, а также Поплавский и Юрий Фельзен, которые писали письма его матери, начинающей поэтессе, которая, связавшись с анархистами, зарезала кухонным ножом немецкого офицера, разглядывающего книжки у книжного ларька.

Но возвратимся снова к списку совпадений Воскобойникова: «в жизни много совпадений, случайностей и перекличек […] а если видеть в них намек на скрытые связи […] что же тогда?» – случайным, скорее всего, окажется почти все остальное, серая серьезность ни с чем не соотносимых событий […] тогда все это как раз случайно, а неслучайное – вот оно, вот эти совпадения, золотые нити смысла, вплетенные в грубый холст бытия».

В свете всего этого псилоцибиново-лизергинового дискурса не вызывает сомнений, что старик А. Воско передал своему сыну не только мышление архитектора, но и, в первую очередь, грибную тему. Своеобразный специфический эффект галлюциногенных веществ как раз заключается в обескураживающих своей непредсказуемостью связях и случайных совпадениях, достаточно подробно описанный в специальной литературе и хорошо известный на практике. Таким образом роман следует рассматривать в свете псилоцибинового дискурса, а его жанр я бы определила как историко-психоделический.

Окончательную точку в моих наблюдениях поставило еще одно сногсшибательное совпадение, о котором я узнала из рецензии на данную книгу своей коллеги Анна Матвеева. Анна пишет, что, пытаясь пробить, существовал ли когда-либо прототип Воско, нагуглила в интернете его полного тезку – Александра Николаевича Воскобойникова, который тоже оказался архитектором и даже является автором проекта торгового комплекса «Перекресток» в Курске. «Очень милое совпадение», – пишет Анна, – «которое мог бы оценить по достоинству Воскобойников выдуманный». Между тем это в чистом, можно даже сказать, лабораторном виде является стопроцентным подтверждением того, что главными в этом произведении являются не судьбы героев, не архитектура, а именно грибы, а главным месседжем – то, что познать сущность истории можно только в грибах, а современная поражающая воображение архитектура имеет явственный псилоцибиновый привкус.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу