Наташа Романова

Я - русский

Дмитрий Филиппов
Я - русский

Другие книги автора

Дмитрий Филиппов "Я - русский"

БОРЕЦ ЗА РАВЕНСТВО БЕЗ ТРУСОВ

Воду можно кипятить на полном огне, а когда засыпешь крупу, огонь следует убавить – иначе вода сразу выкипит, а каша сгорит. Кроме того, кашу следует время от времени помешивать ложкой, чтобы не пригорела и не было комков. Все устроено довольно просто, по физическим законам. Если переть супротив физики, сами знаете, что будет. У героя этой книги каша в голове заварилась такая крутая, что не провернешь ложкой, да еще и намертво прикипела к кастрюле так, что стала совершенно непригодной к употреблению. Вот стоишь посреди кухни, от кастрюли валит дым, стоит отвратительный запах горелого, хоть святых выноси, а все твои надежды на пожрать улетают вместе с чадом в открытую форточку. Только надежда вылетела сразу, а чад и голод остались надолго. Хорошо хоть до пожара не дошло, бывает и такое.

Огонь под кастрюлей – это ненависть, ненависть и еще раз ненависть, которая фигачит на полную катушку до упора под маленькой кастрюлькой, в которую неумело, без опыта, до самых краев насыпан вперемешку набор разных малосочетаемых друг с другом круп из разных идей – все, что было под рукой – тут и манка, и горох, и перловка, и пшено – можно представить, какое из этого всего должно получиться варево. К тому же если огонь не убавлять. Это уже не каша в голове, а какая-то смердящая субстанция, въевшаяся в мозги так, что уже не отличишь одно от другого.

Огонь ненависти не имеет никакого отношения к высокому горению пламенных идей. Он идет прямиком из ада и выжигает последние мозги. Его даже поддерживать не надо – он питается завистью, бедностью, ущербом образования, обидами и травмами. Этот фитиль, откуда может полыхнуть, имеется у всех. Как бы ты истово ни крестился и ни «воцерковлялся» – с адом связи куда больше, потому что он давно не где-то под землей, а здесь, снаружи.

Книга написана от первого лица. Детство, совпавшее с началом перестройки, мама и папа – обычные советские граждане, счастливый дошкольник, разодетый в китайский ширпотреб (отец работал на Дальнем Востоке) на фоне «босоногих крестьянских детей» – первый парень на деревне. И вдруг все рухнуло: распад страны совпал с распадом семьи – отец без работы, мать батрачит на хачей, родители сломлены, мать гибнет, отец пьет. Плюс ко всему в юности парня еще и дважды кидают с квартирой и отец, и бабка: батя, женившись на какой-то дряни, предает по полной и выписывает героя за 101-й километр, а бабка отписала шикарную хату-сталинку свидетелям Иеговы, так что ироническое погоняло «квадратный мэтр», которое ему дали товарищи, оказалось издевательским. Бедность, лишения, разочарования, отсутствие перспектив, крушение надежд. Целые пласты литературы разных народов образовались на сломе эпох, не столько во времена революционных перемен, сколько во времена лихолетья, разочарований и депрессий. И великая русская, и не менее великая американская литература. Автору, наверное, не понравится даже само упоминание здесь про что-то «американское»: Америку со всеми потрохами он ненавидит до белого каления как оплот капитализма и акулу империализма с такой силой, что даже удивительно, как это там до сих пор еще не рвануло что-нибудь у Обамы в кабинете или в спальне, а все местные локальные ЧП (пожар в мюзик-холле, взрыв на макаронной фабрике, ящур на ферме в Техасе) являются следствием и порождением мощных злобных импульсов одного маленького человека из России.

Из искры, как говорится, возгорится пламя, а уж огонь из одного полыхающего пламени ненависти к пиндосам быстро распространяется и на отечественных жупелов и чучел: Ельцин, Горбачев, Собчак, Быков, А. Троицкий, Ерофеев (не указано, какой именно из троих), либерасты, пидорасы, олигархи, жиды, хачи, урюки (граждан двух последних категорий автор так не называет, а выражается политкорректно: «кавказцы» и «мигранты»), список продолжают Прохоров, Зюганов, Жириновский, «болотники», интеллигенция, чиновники, депутаты, ректор в гипотетических генеральских трусах и наконец Царь, которого автор тоже по фамилии не называет то ли также из соображений политкорректности, то ли из сакрального благоговения. Не встретите вы в этой книги и никакого «мата»: «звездец» и «пипец» – вот вершина лексического отмороза. Зато грубых орфографических ошибок в рукописи в избытке на все позиции русской орфографии: здесь и «не смотря», и «грошЁвый», и «хомячЁк» (сетевой), и «вязанная» шапка, и «пол года» и много еще чего. В том, что русская грамматика такая трудноусваиваемая для русского человека виноваты тоже, наверное, пиндосы, пидорасы и либерасты, а особенно – жиды (и в этом есть доля правды).

Перипетии личной жизни (любовь, быт, пьянство) в книге чередуются с пламенными обличениями всех и вся, прославлением былого величия социалистической державы, прокламациями на тему «либералы и жиды погубили русский народ», специфическим анализом реалий нового времени (мигранты, наводнение в Крымске), обстоятельным изложением собственных взглядов на миропорядок примерно в таком ключе: «…мироздание подчинено единому замыслу, чья божественная природа бесспорна, точна и закономерна. Замысел этот – в достижении всеобщего равенства. В этом смысле социализм наряду с христианским мифом являются наивысшими выразителями природы этого замысла. Когда вбивали гвозди в ладони и стопы Христа, когда разваливали великую Советскую империю […] убивали равенство […] высмеивали саму мысль о возможности быть равным в созидании, труде, радости и мире».

Далее на контрастах идут описания ужасов социального неравенства: менты жируют – пенсионеры нищают, «обычные люди живут своей серой, нищенской, пропитой жизнью»; больные лежат в коридорах, дембеля избивают «духов» ногами, зарплаты у всех маленькие, только у таджиков большие, а олигархия совсем стыда не имеет, народ грабит. Но панацея есть – вот она: «…лишь одно равенство сможет спасти нас от полного вырождения и гибели, повернуть этот мир вспять, избежать падения в пропасть», – твердит герой книги. Но слова – это слова: сколько ни повторяй «халва» – от этого во рту слаще не станет, как говорил Ходжа Насреддин. А где, собственно, действия? Действия, между тем, дальше митингов и бессмысленных сборов у ТЮЗа или возле Гостинки не идут. Митинги привычно заканчиваются обезьянником и административкой, планируемая в мечтах акция сорвать выборы тоже закончилась ничем, если не считать, что после этого герой нажрался до белой горячки, гонялся за крысами по коридору и чуть не загнулся от алкогольной интоксикации и делирия.

После того, как после очередного визита в обезьянник нашему пламенному трибуну приходит из ментуры бумага на работу, выясняется, что он, оказывается, работает в универе. Сидя перед ректором, который всем своим видом производит предельно гнидское впечатление, борец с социальным неравенством отнюдь не испепеляет его с близкого расстояния смертоносными стрелами своей праведной ненависти, а вдруг вспоминает, что сам сидит без трусов (шел от подруги, не успел надеть) и, стесняясь своей тайной наготы, не в состянии дать достойный отпор своему идейному врагу. В голове сами собой появляются совсем не революционные мысли: например, в каких трусах сидит ректор – наверное, в шелковых в горох – «генеральских». Автор, сам о том не зная, именно этой сценой свою книгу хоть немного оживил: потому что, если честно, дело здесь не в мешанине в выражении политического кредо, а в том, что роман получился в художественном плане слабый: он весь написан как бы не теми словами. Отдельные главы практически нечитабельны, как какие-нибудь доклады с партсобраний в журнале «Коммунист», которые написал по заданию малограмотный замполит. Но под конец вялотекущее действие романа вдруг повернулось вокруг своей оси и совершило пару эффектных оборотов. Грязный старый мигрант, предположительно таджик, насилует любимую подругу, предположительно в извращенной форме. Не без помощи подкупленных бандюков происходит поимка обидчика, вот-вот должна свершиться справедливая и закономерная казнь. С этой целью герой позаимствовал у своего дедушки обрез. И вот уже враг, собственноручно вырывший себе могилу в лесу, сидит на муравейнике голым задом в ожидании пули. Но казнь отменяется. Высшие силы в последний момент надоумили мстителя, что, совершив убийство, тот сравняет себя с объектом мщения. Это было во всех смыслах правильное решение, ибо выяснилось, что таджик на самом деле оказался узбеком и никого не насиловал. Таким образом, герой совершает нравственную победу над собой, с чем его можно от души поздравить, так как иной раз не совершить какой-то поступок гораздо круче и зачетнее, чем совершить. Так что главный герой за это получает зачет автоматом от высших небесных экзаменаторов. А вот как быть непосредственно с автором? В художественном плане книга до зачета, конечно, не дотягивает: написано коряво, довольно занудно и слишком на серьезных щах. Ладно бы ненависть и злоба – мы и сами терпеть не можем всякий там «позитив»; но универсальное и стопудово безотказное средство испортить все, что можно – это пафос. И снизить его можно, как гасят содой кислоту, только иронией, которой книге явно недостает.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу