Смотреть трансляцию

Александр Секацкий

Гормон радости

Мария Панкевич
Гормон радости

Другие книги автора

Мария Панкевич "Гормон радости"

Повествование состоит из двух линий — криминально-этнографической и, условно говоря, лично биографической. Выражаясь пафосно, можно было бы сказать, что это записки о нелегкой судьбе женщин-заключенных в России и добавить, что автор нисколько не приукрашивает действительность. В грехе приукрашивания действительности автора и в самом деле не упрекнешь, в этом смысле летописцы ГУЛАГа от Солженицына до Шаламова признали бы ее за свою. Зато, на мой взгляд, Мария Панкевич не избежала другого греха, чисто писательского — искажения повествовательной структуры.

Текст рассыпается на эпизоды — весьма колоритные, обладающие несомненной подлинностью — чутье на подлинность, безусловно присущее автору, позволяет ей четко сортировать камерные байки:

«Здесь стоит отдать должное смекалке оперативников. Определив, что парочка в запое, добрые милиционеры поехали с ними в магазин, купили им водки и начали пить с ними в «козелке». Наташка с другом наперебой рассказывали подробности преступления, они вместе смеялись, а оперативники им даже сочувствовали (вот влипли-то ребята!). И все им было интересно, даже просили показать: как душили-то? И куклу приперли в отдел, не поленились. И фотографировали Наташку на память с куклой... И вроде бы даже какие-то бумаги они подписали добрым операм, перед тем как отрубиться».

Что ж, любопытное описание опыта и мастерства наших оперативников, прекрасно знакомых с особенностями своей клиентуры. Через пару «нейтральных» предложений следует еще фрагмент и еще, один круче другого:

«Вася вышел из больницы и сам принялся за лечение ненаглядной. Он жестоко избивал ее каждый раз, когда ловил на употреблении. Чечня описывала это так: «Муж уснул. Стою у зеркала, горит свеча, у меня уже в вене иголка, я контроль делаю. Вижу в зеркало, что Вася тихо заходит и баяна пока не видит. У меня есть выбор — либо тихо все убрать, либо получить пиздюлей. И я думаю — а, пусть пиздит, все равно не почувствую!»

Цепочка признаний сокамерниц и фрагментов чудовищного тюремного быта перебивается, в основном, эпизодами воспоминаний лирического героя (героини), которые, однако, нещадно эксплуатируют все ту же ноту:

«...другой раз мы закрыли бабушку уже в туалете (снаружи на двери была массивная щеколда) и, достав папин портфель, метали выкидухи в пол. Братик промазал: попал себе в ступню. Я отперла бабушку, и тем же самым кремом она намазала мальчику ногу, после чего уложила Колю спать. Вернувшись с работы, мама отвезла его в травму.

В третий раз мы, закрыв бабушку на кухне, плясали на столе. Неловкий мой братец упал и разбил голову. Я открыла кухню, и снова в ход пошел крем, и снова мама повезла Колю в травму.

Как-то мы закрыли бабушку в туалете и съели все яблочное пюре, которое нашли. Потом мы ее выпустили, но вместо благодарности она кинулась на брата. Тот дал деру. Тогда бабушка схватила железный совок на длинной ручке и ударила непослушного мальца по голове. Угол грязного совка вошел в детский череп довольно глубоко. Тут уж мы с бабушкой поняли, что детский крем не поможет, и позвонили маме на работу».

По мере чтения осознаешь, что повествование Марии Панкевич больше всего напоминает две вещи: с одной стороны сказки Даниила Хармса (например, ту где король дрался с королевой), а с другой — конкурс по рассказыванию страшилок, когда стоит умолкнуть одному голосу, и тут же вступает другой по принципу «еще не то бывает». В гирлянде эпизодов преобладают жалость, жестокость и бессмысленность, но нередко встречается и своеобразный юмор, отбираемый, видимо, для подчеркивания общей экзотичности, «инопланетности» описываемых территорий:

«Мать моя тем сроком приехала на длительное свидание на зону в Чувашию. Привезла сумки еды с собой, в том числе ананас. Чувашские цирики его в руках покрутили и говорят: “Мы цветы в горшках не принимаем!” Мама аж заплакала, так меня порадовать хотела!»

Кажется, что Мария Панкевич чрезвычайно стесняется задержаться на чем-нибудь слишком простом, слишком человеческом — то ли не желая утруждать внимание читателя какими-нибудь банальностями, то ли чтобы подчеркнуть особую, нелитературную значимость документа — и в итоге неизбежно возникает ощущение инфляции: вроде выбрано (для читателя) все самое крутое и жесткое, а кажется, что неразборчивость решительно преобладают над другими качествами текста.

Но в тексте есть и вторая (эпистолярная) часть и часть третья, так сказать, сетевая — они связаны уже более «длинной» темой, неким развернутым единством происходящего и потому читаются практически неотрывно. Тут сразу понимаешь, что перед тобой настоящий писатель, который (что было ясно сразу) совершенно не намерен тебя щадить. Однако причины возникающего фонового раздражения совершенно те же: выборка эпизодов по принципу крутизны и эпатажности. Где вкрапления других красок, где всякие там драгоценные крупицы — попадаются, конечно, но уж так редко:

«Я жалела, что меня назвали не Маргаритой. Тогда бы оставался крохотный шанс, что Воланд когда-нибудь выберет меня».

И тем не менее, книга Марии Панкевич необычна и прочитать ее стоит.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу