Алексей Колобродов

Учитель

Платон Беседин
Учитель

Другие книги автора

Платон Беседин "Учитель"

Физиология черных дыр

Платон Беседин с романом «Учитель» (том 1) может сделаться своеобразным рекордсменом текущего НБ-забега. По количеству рецензий членов Большого Жюри. Может, дела тут алфавитные – в рассылке файл бесединского романа шел одним из первых.

Еще один немаловажный фактор – писатель Беседин умеет себя не столько подать и продвинуть, сколько навязать.

Но, скорее, основная причина в самом тексте – есть в нем много даже не цепляющего, а цепляющегося. Как те колючки и репьи крымской флоры, в избытке рассыпанные по тексту романа. Это странное свойство отличает всю прозу Беседина.

Первый роман Платона – «Книга греха», был сделан в манере экспрессионистских комиксов, красное на черном, но так, как будто актуальную для 20-х годов эстетику копировал латиноамериканский художник-самоучка. В чем состоял особый трехаккордный драйв – и при всех лабораторных ужастях, примитивных сюжетных ходах и стилевых провалах – именно это заставляло отнестись к Беседину серьезно и не скупиться на авансы.

Которые он взялся отрабатывать в сборнике «Рёбра», но то ли черт его толкнул под руку, то ли издатель – и несколько сильных и крепких рассказов (хоть и не без символистской мути), Платон разбавил анекдотами/миниатюрами/байками – даже не в застольном, а нижеплинтусовом духе – и испортил песню.

И вот – «Учитель», обещанный в циклопическом объеме четырех томов «Тихого Дона», а содержательно, надо думать, близкий к идее «Братьев Карамазовых». Платон, конечно, парень трудолюбивый, усидчивый и плодовитый, но как представишь, что в конце каждого тома ему снова и снова придется мочить крымского татарина самодельной битой – так и без того неласковое будущее отечественной литературной критики окрашивается в зловещие тона. Альбер Камю с его убитым в «Постороннем» арабом и «Мифом о Сизифе» - убегает нервно курить «Житан» в нобелевский Стокгольм.

Кстати, интересное и много объясняющее наблюдение – о том, что в Крыму, с 90-х и до исторического присоединения, основная конфликтная история разворачивалась не между пророссийски настроенным населением и «бандеровцами», а между крымскими русскими и крымскими татарами…

…Впрочем, чего гадать на замысел – давайте разберемся с тем, что есть. По возможности, не повторяя других рецензентов.

Если бы мы воспринимали термин «мовизм» не через призму великолепных поздних вещей одесско-переделкинского классика, а в прямом – то есть «плохописание», Платон Беседин оказался бы среди первых сталкеров направления. Это не комплимент, но и не желание закошмарить его писательский бизнес – любые средства уместны, если запланированный автором эффект наличествует.

(Я было выписал из «Учителя» с косой десяток примеров языковых корявостей и неряшеств, но, поколебавшись, решил не цитировать. Найдется кому. И не то, чтобы я верил, будто Платон – новый Сорокин: играет, заигрываясь.. Нет, конечно: Беседин пишет старательно, высунув кончик языка, и получается у него иногда плохо именно потому, что он старается писать хорошо. И умеет временами. Только вот энергия его диковатая, против авторской воли, вырывается джинном, и сметает литературные приличия. Это и есть драйв).

Говорилось о манере Беседина «тележить» по любому поводу – отвлекаясь от сюжета, а то и вовсе подменяя его. Мне тут вспомнился старший товарищ пролетарской моей юности электро- и газосварщик Славян, «бывший зэк, большого риска человек», невеликий расхититель уже не социалистической, но акционерной собственности, рыболов, охотник, и, разумеется, пьяница. Хозяин самого гостеприимного в микрорайоне гаража. Интересный рассказчик – со своей манерой: обычную охотничью историю он мог начать с опохмелки в пивном ларьке «у Раисы» (ну, знаете, Раиску-то – две машины на одной пене сделала – мужику и дочке с зятем) и, собственно, закончить там же. Однако между начальным и конечным пунктом могли возникнуть магаданский прииск, остров Куба, сталинградская ремеслуха, ушедшая под лед «Нива», реанимационное отделение в ЦРБ; живые и мертвые земляки целыми семьями, бригадиры, футболисты, члены Политбюро, флора, фауна и Шолохов…

Рассказы Славяна существенно расширяли мир, и не только по горизонтали.

У Беседина манера похожая, а результат обратный. Рефлексирующий интеллигентный мальчишка (Аркадий Бессонов зовут героя), бросаясь описывать приметы окружающего пространства, стремится свою галактику максимально раздвинуть, а она оборачивается черной дырой. Почти физическое ощущение мелкого, вязкого, удушающего мирка…

Я уже сбивался на социологические наблюдения, рецензируя номинантов текущего сезона НБ, особенно из «молодежной лиги». Оно, может, и неправильно, зато интересно. А с другой стороны, почему не приветствовать возвращение резидентов т. н. «реальной критики», шестидесятников с разницей в сотню лет, Добролюбова и Лакшина, - в актуальный контекст? Вместе с вульгарным социологизмом.

Тут любопытно сопоставить поколения. Если для нашего музыка «русский рок» в известном смысле противостояла потреблению на уровне идеологии и быта, то у Беседина, его персонажей и сверстников – рок-музыка сделалась символом потребительства: в брендах и упаковках. (Раздражает, но и подчеркивает тенденцию дурацкая манера заключать названия англоязычных групп в русские кавычки; Nirvana, кстати, тоже же – русский рок).

Если мои товарищи и ровесники в жизни и литературе старались придерживаться рекомендации Дона Корлеоне «никогда не показывай своих эмоций», то тридцатилетние, плюс-минус, ребята выворачивают на публику пьяную расхлябанность эмоций, регулярно рвут на грудях футболки с Кобейном, неумело и оглушительно матерясь (не отсюда ли практически общая, увы, неряшливость слога)? Эдакие танцы минус; пар в свисток. И не поэтому ли попытки шумно войти в литературу отдают не сейшеном молодой шпаны, а разгаром корпоративной вечеринки, «когда начальство ушло»?..

Но вернемся к литературе. Роман «Учитель» вообще довольно феноменологичен – нечто уникальное по концентрации нелюбви: к миру, ближнему и дальнему, самому себе. Но Беседин умеет добыть из большой нелюбви – любовь, хоть и в малых количествах, элемент редкий. Мама и бабушка героя – удачные образы, такой вот потусторонней нежностью окрашенные.

Платон – из самых физиологичных русских писателей: основной субстанцией «Книги Греха» была кровь, в рассказах «Рёбер» - блевотина, а в «Учителе» рассыпаются, цветут и довлеют – прыщи. Опять же, какой-нибудь желчный зоил атрибутирует следующим томам соответственно, сперму, сопли и, понятно, говно. Только вот всё это останется стебом, а у Беседина физиологические проявления противны, поскольку натуральны, за ними ощутимы спазмы и боль – вот только происхождение этой неизбывной боли для меня загадочно.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу