Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2015

s

Ксения Друговейко

Живые картины

Полина Барскова
Живые картины

Другие книги автора

Полина Барскова "Живые картины"

ЛЮБОВЬ И ГОЛОД

В декабре минувшего года произошла с «Живыми картинами» Полины Барсковой история — совершенно в духе текущего (в направлении то ли ранних 1930-х, то ли 1970-х) времени. Петербургский Дом книги отказался взять их на продажу, так как на обложку издания был помещен рисунок Павла Зальцмана «Маски и женщина»: обнаженная натура, оказывается, несовместима с памятью о ленинградской блокаде — пусть и изобразил эту натуру прославленный художник и поэт, автор блокадных дневников, похоронивший зимой 1941-1942 г. обоих родителей. Между тем «Живые картины», первый сборник прозы поэта и ученого Барсковой, — одна из самых честных и отрицающих всякое ханжество попыток художественно осмыслить блокадную и постблокадную городскую травму. Именно эта травма (скорее, чем сама блокада: ее Полина Барскова много лет исследует как антрополог и культуролог) оказывается не центральной, но неизменной сквозной темой этого сборника, предшествовал которому цикл стихов «Справочник ленинградских писателей-фронтовиков: 1941–1945».

Открываются «Картины» собранием разрозненных, как кажется на первый взгляд, рассказов, эссе, очерков — в действительности их объединяет мотив преодоления самых разных болезней роста. Истории отношений рассказчицы с двумя отцами (один родил, другой молча любил и молча взрастил), с возлюбленными (один погиб, другой погубил), со странами и городами, с живыми и мертвыми. Сами собой возникают в этих сюжетах — то как призраки, то как полноправные герои — Примо Леви, Михаил и Яков Друскины, Марина Малич, Евгений Шварц, Виталий Бианки и многие еще не названные (то узнаваемые, то нет). Завершается же сборник пьесой, которая и дала ему название, — историей любви известного книжного иллюстратора и плакатиста ленинградских «Окон ТАСС» Моисея Ваксера и искусствоведа Антонины Изергиной: она пережила блокаду, он — нет.

О языке большого поистине поэта Полины Барсковой, сохраняющей и величину (величие — неуместное слово), и поэтичность даже при переходе на язык прозы, говорить можно долго. Но слишком уж велик соблазн обратиться вместо этого к словам одного из ее героев — погубителю из прекрасного рассказа «Персефонина роща», названному Тиресием (и было за что): он выразился на этот предмет как нельзя более точно. «Тиресий аккуратно выдыхает: “Думаю — что это проза. Этот текст не распадается ни на фразы, ни на фрагменты. Что-то его связывает прочно. И еще мне очень нравится — это страшно трудно и редко достижимо, — что слова как бы вдавлены в слова. Не умею сказать точней, но так чувствую и — когда это удается (несколько раз) — завидую, то есть жалею, что мне столько раз не удавалось. Это про эстетику. А насчет этики и психологии — мне нечего сказать”. Тиресий-то был стилист. Он научил тебя железными словами делать им больно, делать им сладко, делать их ими — а голос должен быть при этом твердый и легкий. И тогда они будут смотреть на тебя, как будто ты горящий куст: вот увидишь».

Трудно не увидеть (а еще труднее не услышать и не почувствовать), что «Живые картины» Полины Барсковой не имеют отношения к одноименной салонной игре XIX столетия — эта книга никого не изображает и ничего не реконструирует, а самым натуральным образом оживляет. Кому-то дарит второе, а кому-то и второе последнее дыхание — и не забывает записать их ритм.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу