Андрей Пермяков

Гений

Анатолий Ким
Гений

Другие книги автора

Анатолий Ким "Гений"

Смотрите: книга названа «Гений». В ней Анатолий Ким рассказывает о своём дважды крёстном отце и действительно великом актёре Иннокентии Смоктуновском. Чего мы должны от книги ожидать? Правильно: панегирика. Но мы ж читатели опытные, мы готовы к неожиданностям. Готовы к ним более, чем к предсказуемой направленности тексту. Мы ведь любим читать воспоминания о знаменитостях. И нам известна особенность биографической прозы последних лет тридцати: модно предлагать нетривиальный взгляд, модно сосредотачивать внимание на недостатках. Однако тут нас ждёт сюрприз. Книга действительно являет собой панегирик.

Да, надо уточнить, отчего Смоктуновский Киму дважды крёстный. Во-первых, Иннокентий Михайлович, практически случайно встретив писателя Анатолия Кима и вынужденно оказавшись в его квартире, принял участие в судьбе молодого литератора. Кажется, прежде формулировали именно так. Проще говоря — не читая отнёс рассказы Кима в толстый журнал и попросил напечатать. Что и было выполнено. А время спустя и стал крёстным отцом в обычном, православном, смысле термина.

Так что пиетет Анатолия Кима перед великим соседом более чем оправдан. И столь значителен тот пиетет, что заставляет его принимать на веру даже сомнительные даты. Впрочем, будем точны: единственную сомнительную дату — начало военной службы Смоктуновского: «с шестнадцати лет на войне, два года фронта и ещё три – служба на чужбине, в оккупационных войсках…». К самому-то актёру вопросов быть не может: и по причине его нынешнего отсутствия в дольнем мире, и просто учитывая возможность ошибки, и вообще — мало ли по каким причинам это ему надо было? Но вот не сходится. По словам, опять-таки Смоктуновского, из армии он вернулся двадцатитрёхлетним. Отняв из двадцати трёх пять, получим восемнадцать, что соответствует срокам ухода будущего актёра в армию согласно официальной биографии. Тут особой драматизации и не надо так-то. Призывники 1925-го года рождения, в том числе, естественно, и Смоктуновский, не подлежали отправке в действующую армию. Вместо этого им серьёзно продлили срок службы и приравняли к участникам боевых действий. Но как всегда у нас, многое делалось не по правилам. Вот и выпал ему и фронт, и плен, и партизанский отряд и дополнительные годы службы. Хорошо хоть без лагеря обошлось.

Повторю: это единственный эпизод, вызывающий сомнения. Вообще же эта книга очень сосредоточенна и сконцентрирована. Автор, несмотря на почти четвертьвековое общение с героем повествования, мыслью особо не растекается, сосредоточившись в целом на трёх вещах:

1) Природа гениальности;

2) Путь к вере;

3) Механизмы обретения творческим человеком популярности.

Естественно, книга, да и довольно краткая, это не философско-социологический трактат, в основном мы имеем дело не с анализом, а с добросовестно представленными фактами, в интерпретации коих читатель волен. Третий пункт в основном изложен на собственном примере, что вновь понятно: к моменту знакомства Смоктуновский уже был легендой. Итак, начало: «Мне тридцать три года и три месяца. Ровно десять лет назад я вернулся из Советской армии, где прослужил в конвойных войсках три года, и начал свой литературный путь. Он пока безрезультатно привел меня на площадку четвертого этажа – и вот я поднимаю свои невеселые глаза и вижу перед собой не то Гамлета, не то Деточкина». Собственно, ничего страшно. Человеку немного за тридцать. В наше время он ещё мог бы в липкинских семинарах участвовать и в премии Дебют тоже. Слово «дебют», кстати, Ким упоминает в схожем контексте, но с негативным оттенком: «Я ему ответил, что уже скоро десять лет, как хожу по редакциям, и меня никто не собирается печатать. Теперь уже совершенно ясно, что печатать не будут. Десять лет дебюта – это немало».

Вот чего сказать? Тогда, в начале семидесятых, Анатолий Ким писал хорошие рассказы и повести. Но, скажем прямо, несопоставимые, например, с его же более поздним романом «Отец-лес». С другой стороны, человек же действительно устаёт совсем-то без признания. И как знать — вдруг бы без тех, ранних публикаций, писателя Кима, каким мы его любим и знаем и не было б? А со стороны третьей — сколько молодых, надменных первым успехом, из литературы исчезли, так ничего толком и не сделав? Но повторю: книга эта, как и всякая хорошая книга биографического жанра, почти ничего не постулирует, пищу к размышлениям даёт, скорее.

С двумя другими проблемами, глубоко затронутыми в книге, ситуация почти парадоксальная: известно же, что во многих церковных кругах, даже и не в самых консервативных, отношение к актёрской профессий крайне негативное, на грани анафемствования. А вот из рассказов Смоктуновского получается, что и укрепление в вере, и особенность, пригодившаяся ему в актёрской карьере, произошли едва ли не одновременно. На войне. Про религию понятно: цитату об отсутствии атеистов в окопах не приводил только ленивый. С актёрством чуть сложнее. Он как бы выходил из тела, отключался, жил иной жизнью. Собственно, нечто подобное, как говорят, было у берсеркеров. Но у них только в бою, а у Смоктуновского ещё и на сцене. Он, по собственным словам, ни систему Станиславского слишком внимательно не осваивал, ни рекомендациям из книги Михаила Чехова не внимал. Просто вот так было: его личность во время исполнения роли подменялась личностью иной. Просто…

Но да: только на момент вживания в роль. Иначе — опасно. Ким пишет: «Я все это видел, все эти его работы, этих людей, в кого он перевоплощался. Но я видел также на протяжении двадцати лет конкретного человека, и ничего «гениального» в нем не заметил. Он был для меня простой, добрый, искренний человек. Мой крёстный. Он был понятный. Близкий мне тем, что в общении со мной не скрывал шероховатостей своего характера, не умалчивал и о том, какие слабости просматривал у меня. И всегда говорил мне «вы».

Конечно, механизм феномена, определимого в общем случае как гениальность, в подробностях не раскрыт. Иного, впрочем, странным было б ожидать. А вот инструкции по распоряжению своим даром присутствуют. Да и практичные вполне: «Вы можете никому ничего не говорить, но должны сами знать, что ваша работа гениальная, – если она на самом деле гениальная. Потому что вы этого только и хотели, ничего другое вас не устраивало, и вы добились наконец своего. С этой уверенностью вы и заходите в редакцию, ничего не говорите, молча кладите рукопись перед редактором. Смотрите спокойно на него. И все время помните, что работа ваша хороша. Очень хороша»!

Увы, но куда чаще мы наблюдаем игру в гениальность. Работа так себе, а подаётся автором как великая. И сочувствующие непременно найдутся, куда без них. Правда, те же помощники (не приховстнями ж их называть) сами затем окажутся среди осмеивающих. Ну, и вольно. Нам до них дела нет.

Раскрыт, хоть и без подробностей, финал карьеры Смоктуновского. То, ради чего он сыграл в последние годы немалое количество совершенно ужасных ролей. Настолько ужасных, что спасти те роли шансов не было даже у него. Он готов к такому был: «Если я почувствую когда-нибудь, что самое лучшее уже сделано, и что отсюда вот сюда уже больше ничего не поднимается, – он сделал такой жест: составленные ладонями вверх руки, прижатые к животу где-то у солнечного сплетения, поднял к самому горлу, отчего плечиего пошли изломом кверху, – я не стану стреляться или вешаться, а просто буду спокойно зарабатывать деньги. Деньги ещё никому не помешали, денежек лишних не бывает, и чем больше их у тебя, тем спокойнее на душе». Нормальный, кажется, вполне вариант, непозорный. Только оказавшийся напрасным. Степень отвратности эпохи, в которую гению выпало доживать, оказалась непредставимой. Эпоха толкала его к исполнению чудовищных ролей, а деньги, за роли те вырученные, отнимала. Но это не к нему, опять-таки, вопросы. И вообще совсем другая история.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу