Андрей Пермяков

Осень в карманах

Андрей Аствацатуров
Осень в карманах

Другие книги автора

Андрей Аствацатуров "Осень в карманах"

Ну, ёлы-палы… Начинаешь читать книгу, пытаешься выстроить какие-то ассоциативные ряды, думаешь, зачем автор лепит из героя книги, естественно, автору соимённого, совершенно хрестоматийного загранично-петербургского профессора на грани профессорской молодости, сохранившего, опять-таки, самым типическим образом детские черты. А как ещё оценить именование сортира не иначе чем «тубзалетом»? Так, вроде, в младших отрядах лагерей детского отдыха говорят. В то же время человек этот «Приобрел сомнительную внешность, у которой, кажется, уже истекает срок годности, обзавелся женой и замечательными друзьями, опубликовал две книги легкомысленного содержания и три — очень серьезные, научные. У меня появились ученики, студенты и аспиранты». Окружение и антураж тоже реальны и конкретны. Есть даже Елена Михайловна Апенко, заведующая кафедрой.

Словом, читая, прикидываешь, будет далее этот образ оттачиваться или он использован контраста для. А тут тебе вот такое:

«— Это не бабушка, — говорю я.

— Как не бабушка? — изумляется один из милиционеров.

— Так не бабушка. Это — петербургский композитор Олег Каравайчук».

И всё. И надолго книга про осень в карманах читается сквозь текст Довлатова. Он же написал: «Это не рыжая вертлявая дылда. Это – поэт-метафизик Владимир Эрль». Владимир Эрль давно уж брадат и сед, но воспринимать его кроме как описано у Сергея Донатовича невозможно. Ибо есть такое затасканное слово «харизма». Харизма эта распространяется и на книгу Аствацатурова. На описание им деда, например. Дед книжного Довлатова время от времени говорил «абанамат», а дед книжного Аствацатурова был академиком В.М. Жирмунским, но методы их обращения с окружающей действительностью при рассмотрении с некоего расстояния весьма близки.

Заканчиваются рассказы, начинается роман в четырёх повестях «Времена года», появляются в количествах иные малоскрытые цитаты вроде «Осень в Петербурге имеет странное свойство — напоминать душе о самом главном». А тень Довлатова довлеет (за такой каламбур рецензента, конечно, следует бить, но простите, не удержался). Например, так эта тень явлена в описании внешнего мира: «Бомж тем временем встает рядом и начинает покачиваться взад-вперед, похоже, сам толком не зная, чего ему здесь желается. Наконец, произносит пьяным поплывшим голосом:

— Слышь, братан, мелочью не поможешь?

— Денег нет, — отвечаю.

Бомж стоит, раскачивается. Почему-то не уходит. И вдруг неожиданно высказывается:

— Работать надо! Работать! Понял?!

Он плюет со злости в темную воду …»

Вот та же тень в отношении автора к окружающей действительности. Ему рассказывают, как некий провинциальный профессор во время лекции помочился с подоконника на улицу, а он реагирует: «Тут я перебил Михеева и заметил, что либеральные реформы, по всей видимости, наконец коснулись высшего образования и внесли в него некоторое оживление». Студентики тоже попались Аствацатурову совсем довлатовские. Структуралисты, очевидно. Рассуждают в курсовиках: «Поэт Шелли, — писала она, — очень интересовался религией и электричеством, а также уважал Иисуса Христа».

Ну, и так далее. Конечно, фигура Довлатова в короткой нарративной прозе, тем более — в прозе петербургской, тем более — в квазиавтобиографической застит существенную часть горизонта, но, господа, надо же что-то делать! Аствацатуров и делает. Иногда удачно. На уровне краткой фразы — так почти всегда удачно. «Люди остывают», например. О живых, но в меру жутковато. Или вот «ресторанные столики, напоминающие увеличенные в размерах канцелярские кнопки» вполне осязаемы. Остальные четыре базовых чувства тоже задействованы: «Летом в Питере — я давно уже это заметил — курить очень противно. И днем тоже».

Но всё равно долго-долго, чуть не полкниги, происходит так: то, что очень хорошо, сильно напоминает Довлатова, а то, что его не напоминает, ну… нет, не плохо — проза у Аствацатурова хорошая, но как-то скучнее, что ли. Вот зачем он студенточку Бровкину столь долго третирует? Она и так на говорящую булочку похожа.

А потом вдруг раз — и становится всё хорошо и правильно. Только для этого придётся прочесть маленькую повесть «Весна. Дуэль в табакерке». Она самая слабая и жалостливая в книжке, зато сюжетообразующая. Зато после неё, вернее, к её финалу, всё хорошо и делается. И на Довлатова уже не похоже. Даже постоянное определение «Александр Погребняк, философ-постмодернист» оказывается не злым, а наоборот. Потому что быть философом хорошо во всякие времена, а быть философом-постмодернистом в 2015-м году смешно; кошмарно смешно, нечеловечески смешно. Реальный Александр Анатольевич Погребняк ещё лет двенадцать тому написал статью «Постскриптум к экономике постмодерна», но такое вот перманентное употребление его прозвища это самое прозвище дезавуирует. Если человека сто раз назвать постмодернистом, он постмодернистом быть непременно перестанет. Особенно — в глазах читателя. Так что месть автора товарищу беззлобна. Хотя и мотивирована: «Саша учит меня жить. Это несчастье с ним всегда случается почему-то именно осенью».

Ну, и вот. И становится книга ближе к завершению совсем отличной. Нет, она сразу была весьма хорошей — отставить это краткое чтение требует серьёзных усилий, но кода, в смысле, повесть «Лето. Последние панки в июне», совсем роскошна. Хотя, вроде, сюжет-то довлатовский тоже вполне. И антураж. Да ещё и другая мощная тень появляется: «Если Топоров считал человека говнюком, то так и говорил вслух, что этот человек говнюк, чтоб все кругом знали. Многим это, конечно, не нравилось, тем более что он часто ошибался». И вообще тема панковского ужина в рамках альтернативной питерской кулинарии уступает лишь теме «подводной лодки». Она же — «автономное плавание», она же, собственно, — «запой по-питерски». Но подана эта история так… так подана… короче, классно очень рассказана. И что ещё очень важно, побуждает на всю книгу иначе взглянуть. Нет, не перечитать, ибо роман-то небольшой совсем и запоминающийся, почти как стихи, но вот из финала он иначе выглядит. Хорошо ж, когда так.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу