Андрей Пермяков

Проводы: хроника одной ночи

Михаил Ардов
Проводы: хроника одной ночи

Другие книги автора

Михаил Ардов "Проводы: хроника одной ночи"

Зря Михаил Ардов оставил эту книгу под спудом на сорок пять лет. Может, конечно, сразу после написания распространять её и не стоило, во избежание неприятностей уж слишком серьёзных, но вот где-то на рубеже 1988-89 гг. она б вполне сыграла. Тогда разом случилось Тысячелетие Крещения Руси, легитимизировавшее православную веру, пошёл вал фильмов и книг, рассказывающих, какие мы идиоты и сколь убог наш быт, а также дозволили эротику. Вернее — перестали за неё сажать. И да: журнал Иностранная литература напечатал перевод Улисса.

Теперь же, читая длиннющие периоды, где одна фраза занимает десять и более страниц текста, испытываешь в основном удивление. Хотя нет: сперва всё ж скажем о хорошем. Эти длинные периоды абсолютно внятны. Ясно, конечно, что так сделано специально, но текст не запутывается в петельки, повторяя сам себя, не вязнет в зубах, не останавливается надолго. Так в кино иногда снимают долгие планы — романтично получается, коль умеючи. В данном случае навыки автора безусловны, это да.

Но о чём мы читаем-то? Вот привёл рассказчик к себе даму. Вернее, она сама пришла, замужняя. Не в первый раз и ясно для чего. Он второпях Библию прятал, то неудобно. Теперь, согрешив, весьма сыто кается: «…почему я, способный думать обо всём об этом, всё-таки продолжаю лежать на осквернённом ложе нагой с нагою же партнёршей, трусливо убравши Книгу от изголовья, лежу молча, прислушиваясь к звукам, которые доходят до меня сквозь тонкие стены и доски двери, я слышу топот и громкие голоса ссорящихся детей, слышу поспешные шаги Марь Иванны, которая мечется между своей комнатой и кухней, где идут приготовления к проводам, я лежу, уже непозволительно затягивая молчание после бурного приступа ласк, я уже нарушаю обряд, задерживаю его плавное течение, мне давно уже пора начать или новую серию объятий, или нежный незначащий разговор, а я всё медлю, медлю и медлю...».

Вот пришёл тем же вечером на проводы соседа в армию. Ужасается количеству спиртного, критически оценивает гостей. Они же — соседи: «…один из них даже делает вид, будто занят своей соседкой по столу — жалкой, тощей барышней лет двадцати пяти по имени Таня, живёт она в нашем же доме, только в подземной его трети, в подвале, и повадки у неё такие робкие, что, пожалуй, невозможно ей жить где-нибудь выше подземелья, даже в первом этаже, где она сейчас сидит в гостях за белой скатертью и тревожно поглядывает по сторонам своими чуть косящими намазанными глазами, поминутно встряхивает своей головкой, своими слипшимися волосёнками противоестественного цвета, который приобретается где-нибудь неподалёку, в какой-нибудь цирюльне на Пятницкой улице, она держит рюмку красной мерзости своими пальчиками с ядовито-алыми ногтями, она пришла в чёрной плиссированной, единственной своей парадной юбчонке, в бледно-оранжевой шерстяной кофточке с большим вырезом, из которого торчат жалкие её ключицы…». Прочие гости столь же унылы и безнадёжны. Надо ж: на пьянке думают о пьянке, а не о высоком.

Зато похмелье нормально прошло, герою улыбнулись Просветлённые. Только и этот пассаж мог казаться скандальным лишь тогда — лет сорок пять или тридцать назад. А теперь о неоднозначной роли Орды только ленивый смолчал: «…и Фатима, татарка, мусульманка, стоит в моих дверях, отказываясь войти в комнату, стоит, улыбаясь застенчиво и приветливо, стоит холодная и чистая, и я вдруг чувствую к ней любовь и благодарность за всё, за все триста лет образцовой веротерпимости, которую явили татары за время своего владычества на Руси, за дружбу и союз хана Сартака, сына Батыя, со святым великим благоверным князем Александром Ярославичем Невским, за этот союз, что уберёг наш народ от страшнейшего не ецкого пленения, — за всё, за русский национальный облик, за наш словарь и тюркские корни в нём, за мою татарскую фамилию, которая по-русски звучит лучше любой славянской, за всё, за всё, за всё, — а рядом с Фатимой стоит в дверях и тоже улыбается нам моя святая Марь Иванна, и эти две женщины — олицетворённый ислам и олицетворённое православие, они улыбаются нам, грешным, улыбаются всему миру, и я не знаю ничего на земле чище, лучше и мужественнее их, ибо это они…».

Тут есть фактическая неточность: в начале четырнадцатого столетия, когда монголы, бывшие до того язычниками, приняли Ислам, с веротерпимостью на какое-то время у них стало худенько, а на Руси прибавилось святых мучеников. Потом, конечно, Орда занялась внутренними усобицами, полегчало. Но дело не в исторических фактах, дело в восприятии мира и места своего в нём. И в дивном эпилоге романа, где стиль резко меняется, случается пожар. Повествователь оказывается на улице, спасши немного одежды, Библию и рукопись вот этой книги. Тут сходство с Васисуалием Лоханкиным делается едва ли не анекдотическим.

А потом глянешь на эту книгу иными глазами — вроде, и правда. Была такая жизнь, а люди, той жизнью недовольные, выглядели часто именно таким образом. И вот так себя вели. Специально исторический роман об этом уже не напишешь, а случайно вот он получился. Так что, может, и не зря книга сорок пять лет провела в ожидании. Текст-то остался, лишь жанр переменился.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу