Андрей Пермяков

Тойота-Креста

Михаил Тарковский
Тойота-Креста

Другие книги автора

Михаил Тарковский "Тойота-креста"

Летом прошедшего 2015-го года мы ехали автостопом на Байкал. Самый последний водитель, подобравший нас за Тулуном, молодой офицер спецназа с разнообразнейшим боевым опытом, гнал большую праворульную японскую машину из Москвы во Владивосток. Да, именно так. Приехал и купил автомобиль дешевле, чем он стоил в Приморье. Даже с учётом перегона. По причине введения в столице платных парковок, наступления материальной нестабильности, обильного пожирания бензина и просто крупных габаритов, автомобили некоторого сорта сделались москвичам не нужны. Бывает.

Но «Тойота-креста» написана в 2011-м. Тогда маршрут перегона был классическим: с востока на запад. Таким бизнесом, собственно, и занимается Евгений, обитатель города Енисейска в свободное от работы таксистом время. Автомобили он любит, как любят живое: "Чем больше машина, тем красивей имя: «тойота-цельсиор», «ниссан-глория». Но мне больше всего тройные нравятся, с превращением: сначала японское идёт, потом латинское, а потом русское. «Тойота-краун-атлет», «ниссан-лаурель-медалист»". Этот феномен именования всего с Евгением разделяет его брат, таёжник Михалыч. Ему свежесрубленную избу тоже непременно надо назвать. Хоть бы и простым именем: "дом «Кедровый»". И даже микрофон команды, приехавшей снимать о Михалыче фильм, получает имя Алёнки. Вообще, ничего удивительного в самом факте тамошнего одушевления неживого нет. Дерсу Узала или Улукитан ведь тоже всех именовали «люди» и давали имена. Удивительно, сколь быстро этим гилозоизмом проникаются люди приезжие. Например, столичная журналистка Маша: «У ворот стоял грузовик с досками. Замерший колёсный трактор опирался на ковш.

– Он устал? – спросила Маша».

Вроде, в шутку, а всё равно спросила. Это, наверное, от сравнительно больших и малонаселённых пространств. А, может, воздух в тех краях специальный. Ну, вот, собственно, об этих пространствах, воздухе, любви к Маше и машинам, отношениях с братьями и написана книга. А написана она примерно так, как Евгений водит свой автомобиль: «Женя разных пассажиров возит по-разному: женщин – попугивая, чтоб казалось, что рисково, мужиков – пружинисто и расчётливо, если опаздывали в аэропорт, а встреченных – плавно, с заботой, исключающей пролив водки». Вот так вот и стиль прозы Тарковского меняется. И темп. Совершенно по-разному едет Женя, например, в Москву и обратно. И на Алтай/с Алтая по-разному. Это здорово и убедительно. Прямо захотелось, чтоб весна и до Кяхты прокатиться. И в Абакан по пути заехать.

Но книжка чуть не об этом. Вернее — не только об этом. Любой хороший тревелог всегда больше тревелога. Потому что взгляд на мир чужими глазами в динамике интересен почти всегда. Тут вот за нас на этот мир смотрит Евгений. Два евгениевых брата находятся более-менее на периферии повествования, отчего они и попонятнее. Михалыч вот уютный такой. Только не по-городскому, а по-медвежьему: «Засыпать было жалко, и Михалыч держался на кромке, когда любая мысль готова переродиться в сон, но ещё есть право вернуться к исходной точке. Точкой этой был дом, где восемнадцать сантиметров бруса едва держали давление неба, но нутро глядело таким запасом пережитого, как будто стены были вырублены в крепчайшем кряже. И так неделимы были дом и Нина, что чем трудней становились окрестные люди, тем большим сокровищем казалась эта обжитая женщина <…> А потом проснуться и слушать ночную тайну дома. Вот щенок с сухим носом пошевелится и вздохнёт, как человек. Кот подмёрзнет и переберётся к Нине, и ноги её встречным движением подстроятся под его тяжесть и чуть раздадутся, чтоб тому было удобней. Вот внучка, не разлепляя глаз, проберётся на горшок, боясь растрясти сон, отстать от него, как от поезда… И чем меньше и беззащитней населяющие дом существа, тем большим чудом покажется жить с ними под одной крышей, пить единую воду, вдыхать воздух, в который с таким старанием вплетают свои струйки резные носы кота и щенка».

Другой же брат долго-долго пытается устроиться в Москве, ту Москву не полюбив: «Всё не о том. А когда о том, на тебя как на идиота смотрят. У всех одни бабки на уме. Больше ни-чи-во. А вообще, Женька, что-то происходит. Какой-то копец. Я ведь тоже чуть мозги не сломал. Но хоть что-то понимать начал. И на том, Москва, спасибо тебе».

Тут легко написать, что всё на самом деле не так, а москвичи деньгами обеспокоены не более других, но Андрей-то на объективность и не претендует. И Михалыч тоже. А вот Женя — вполне. Кстати, очень сибирская черта на взгляд постороннего. Опять-таки, это от просторов у них, может. Или от того, что люди туда ехали и едут специальные, всё-таки. Ну, и да: обилие разнообразных впечатлений, непременно сопровождающее долгие путешествия за рулём, тоже подталкивает к анализу и выводам. Но основа — всё-таки характер. Горячий такой. Похожий на шукшинских героев, только не из прозы Шукшина, а из кинематографа. И оценка всего меняется в зависимости от увиденного сей момент. Вот подвёз за Слюдянкой парнишку из деревни, в которой то ли отменили, то ли задержали школьный автобус: «Пацанчик вышел посреди леса, помахал рукой и побрёл по снежному своротку, закинув портфель с лямками на спину». И злость одолела. Нет, там действительно дикие места, дорога серпантином и холодрыга. И ещё ощущение деградации всего. Это ж родители наши за многие километры в школу ходили, нас рассказами удивляя, а теперь, значит, детям тоже придётся? Но выводы у Жени сразу делаются не иначе, как глобальными: «А потом выходишь на улицу, и всё ощущение выливается из тебя, как синяя байкальская вода из пластмассовой бутылки. Видишь только убогие дома, сараюшки-залипухи и покосившиеся заборы. Разорённые посёлки, вопиюще временного вида магазинчики «Шанс», «Вариант» и «Антураж» да кафе «Вкусняшка» с рестораном «Харакири». И сам городишко будто рынок, такой же грязный и обклеенный яркой и измызганной бумагой. И поворот над лучшей в мире далью и терпеливый силуэт продрогшего Вовки, у которого отменили школьный автобус.

– Да что ж вы… делаете… суки! – Женя ударил кулаком по ободу руля».

Хотя только что видел и кафешки приличные, и города с дорогими и милыми сердцу автомобилями. Он весь такой. И братьев-то своих судит, хоть и заглазно, и мир вокруг беспощадно оценивает: «Его раздражала эта московская лояльность ко всему, какая-то примиримость, подаваемая как некое знание, душевный объём, что ли, расширенный за счёт лаза в Европу. И что Андрей звонил пьяный, ругал Москву и продолжал там сидеть». <…>

Женю всегда поражала страшная людская зарезанность в существование, и он никак не мог примирить это чувство привычки к жизни и ошеломляющее ощущение её чуда при встряхивании головы, при сбрасывании этого наваждения».

Ну, и про родную Сибирь думает вещи исключительной противоречивости: сетует, что народу за Уралом осталось меньше, чем в крохотной Московской области, а пришлых не любит: «Ангаре и повезло меньше, чем Енисею, – её сильно подкосили леспромхозы, пластавшие прекрасные борa и привлекшие прорву шатучего сброду, смешавшего и замутившего вековечный уклад». Любимую женщину пытается под свой характер переделать, уверенный в собственной, а не в её правоте.

Зато добрый христианин, веру от безбожников защищает с обычной своей убеждённостью, помноженной ещё на три. С братьями, особенно с Андреем, говорить хочет, пытаясь их понять. Не обижается на слова батюшки, знающего, кажется, суть Евгения лучше, чем тот её знает сам:

«– Это называется духовное лицемерие. Но ты же понимаешь, что придётся сделать выбор. – И добавил с тихой улыбкой: – А вообще это хорошее состояние. Когда сознаёшь своё ничтожество. Береги его».

Словом, так. Никто ж не обещал, что будет нам легко и понятно. Кино б вот кто снял по этой книге? Хотя б и с единственной главной линией про Евгения и его душевные и пространственные движения. Но не снимут же. А если снимут, ерунда получится. Актёры-то и москвичей играть разучились, не говоря о сибиряках.

А в целом — хорошо, конечно, когда можно всерьёз характер главного героя обсуждать. В нынешней прозе это редкость редкая.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу