Андрей Пермяков

Тимошина проза

Олег Зайончковский
Тимошина проза

Другие книги автора

Олег Зайончковский "Тимошина проза"

В городе Москве живёт мальчик Тимоша. У Тимоши есть своя комнатка площадью тринадцать квадратных метров. В комнате живут машинки, большой телевизор и раскладной массажный стол. По телевизору Тимоша показывает родителям фильмы скандинавских режиссёров, а на столике делает массаж приходящим дамам. Тимоше чуть за тридцать лет и, очевидно, он привлекателен. Ибо с некоторыми из приходящих дам он вступает в связь. Конечно, это для специалиста возмутительно и непрофессионально, ну, так он и есть неспециалист и непрофессионал. Основные деньги, впрочем, тоже скромные, он зарабатывает в проектно-строительной конторе. От маршрута дом-работа-дом Тимофей отклоняется редко. Например, для посещения бабушки. За пределами МКАД до начала этой книги мальчик бывал один раз, в детском лагере отдыха. Впрочем, и в столице, кажется, его знакомство с типовой городской культурой было средненьким. Об этом свидетельствует, например, попытка к питанию в городе Великосибирске:

«В окошке стояла женщина с непроницаемым взглядом.

–Два? – спросила она.

–Два чего? – не понял Тимоша.

Женщина удивилась:

–Чего – чего?

–Не понимаю, – Тимоша пожал плечами. – Ну, если хотите, пусть будет два.

Без выражения на лице, двигаясь с точностью автомата, женщина шлепнула два чебурека в тарелочку из картона. Так же автоматически она поставила перед Тимошей граненый стакан и опрокинула в него мерку водки. Ему оставалось сказать «спасибо».

Право же, ради таких приключений оставлять Москву не стоило: в чебуречной «Дружба» на Сухаревской всё именно так. В аналогичных заведениях на Маросейке и на Китай-городе похоже, но там покупателю всё ж предоставлен выбор начинки. Впрочем, в Великосибирск и далее вертолётом за Полярный круг Тимофей едет не корысти ради, а токмо во исполнение воли направившей его компании. А вот по городам чуть более близким с какого-то момента катается ради любви. Ищет себе невестушку из провинции. Впечатления столичного мальчика, впервые оказавшегося в страшном Замкадье описаны дивно. Он зачем-то ожидал подлинной Руси и аутентичного, доброго мордобоя, а ему — унылые торговые центры и унылые же точки общепита. В нефтяном городке за Полярным кругом — хайтек и дорого, конечно.

Как-то особенно у Тима не сложилось с Костромой. Город Бобры из этой книги — наверное, Кострома-таки. Просто если от Москвы на север пять-семь часов по железной дороге, так будут там всего два города с троллейбусной сетью и архитектурными примечательностями: Вологда и Кострома. Но до Вологды прямой фирменный не ходит и торговых рядов там на центральной площади нет. Значит, Кострома. И политическая активность в этой Костроме не хуже, чем всюду. Даже митингов сразу два — за и против:

«–А на котором будут орать про дороги?

– Дак на обоих, – пожала она плечами. – Им про что ни орать… Я, например, в Доме быта работаю, дак у нас все сапожники за Россию, а парикмахеры за либералов».

У москвичей примерно та же картина: «Некоторые успевали за один прогул и салон красоты посетить, и постоять в антиправительственном пикете». Вообще, повесть очень хороша в разоблачении мифа про «Москва — не Россия». По всей же России сейчас Москва. Только намазана она довольно тонким слоем.

Хотя, конечно, книга не про это. И меньше всего она похожа на политический памфлет. Повесть состоит из кратких и точных наблюдений о жизни, перемежаемых описаниями приключений Тимофея. И фон в большинстве случаев оказывается интересней персонажа. Вот об особенностях функционирования государственных институций. Без всяких, заметим, митингов: «Пассажиры спешили купить билеты, но сталкивались с процедурой». Или вот о проблеме разделения жизни на частную и публичную: «В неслужебное время Розкинд принадлежал к ЛГБТ-сообществу». Или о Севере: «Зима, владелица этих мест, экономила на освещении необжитых территорий». И ещё о Севере: «Сколько ни спит человек в полярную ночь, он просыпается затемно». О Москве чуть злее: «Сами же москвичи, как правило, могил не имеют вовсе. По мере того, как они умирают, их кремируют и кладут в колумбарий, похожий на камеру для хранения и такой же платный». Или совсем даже зло: «Если спросить москвичей-покойников, то они бы сказали, что и для смерти город этот мало пригоден».

Когда наблюдения за тем или иным моментом жизни становятся чуть длиннее, они проигрывают и в афористичности, и в точности. Скажем, период: «Изредка так бывает, что утомленный мозг, закрывая дневные свои программы, не может завершить работу. Уже отключился анализ, и потеряно управление умственными процессами, но пока не придет покой, это еще не сон. Разум парализован, некому охранять границы сознания, и человек грезит. Образы и фантазии самосевом распространяются в голове». — явно избыточен. Вроде, всё сказано по делу, однако можно мысль донести оперативнее.

Но чаще получается удачно. Например: «Алена всматривалась в экран с напряженной полуулыбкой, как дети глядят в аквариум». Это из серии «все видели, а описал один». Барышни, хвастаясь в соцсетях новыми своими романами, в экраны так и смотрят. Но, конечно, исключительно милые барышни в милых, конечно, городах. Только Бобры-Кострома, вроде, милый такой городок, и девушка Алёна в нём милая, а бежать оттуда Тимофею пришлось. Бывает. Он вообще с какого-то момента начинает бежать всё быстрее. По кругу.

Хотя на работе, вроде, жизнь налаживается. В старом, советском смысле. Думали ведь в какой-то момент, что как прежде уже не будет, работать заставят. Но нет. Частнокапиталистическая форма хозяйствования тоже не исключает чередования авралов и простоев. Началась рецессия, кончились заказы: «Конечно, по большей части, они не пускали «галочек», предпочитая интеллектуальные формы безделья. Одни вышивали на пяльцах, другие зачитывались Бегбедером и Уэльбеком (который тоже не сорт сыра). Кто-то обменивался рецептами интересных блюд, кто-то без цели и устали множил графические фантазии. Тимоша в компании двух коллег и самого шефа Розкинда расписывали нескончаемую партию в преферанс. Играли, как говорится, «на интерес», хотя особенного интереса никто из них не испытывал…». Ну, вот живи и радуйся. Но нет же!

В свободное от работы и массажа время Тима пишет прозу. Потом пишет её во время, свободное от работы. Наверное, далее стал бы писать её вместо работы, но что-то пошло не по плану. Хотя вот — подружился организмами с дамой-литредактором, стал вечера посещать. Трезвый и свежий взгляд на особенности московской окололитературной жизни дорогого стоит: «Помещение клуба напоминало актовый зал какого-нибудь сельсовета. Ряды размастных стульев здесь отводились публике, а для выступающих был поставлен обыкновенный конторский стол. Вряд ли владельцы клуба были настолько бедны, но, должно быть, литературной публике нравилась простота.

Любители литературы были разными, как стулья в зале».

У Тимофея вообще порой вдруг прорезался нетривиальный взгляд на мир:

«–Да, да. Но теперь я должна буду окончательно изменить.

– В смысле мужу? А до сих пор ты изменяла ему предварительно»?

Но, увы, иронии хватило ненадолго. Любимая вернулась к мужу. Да ещё и высказала свой квалифицированный взгляд на Тимофееву писанину. От этого высказывания Тимоша, примерно с половины романа всё глубже увязавший в самокопании и весьма параноидальных идеях, окончательно двинулся рассудком. Серьёзно так, до психиатрической больницы. Произведения Тимофея, представленные нам в эпилоге, диагноз редактора подтверждают. Собственно, они похожи на основной текст романа, но похожи так, как пустой виал от духов, будучи закрыт, напоминает виал полный. Есть некие интересные конструкции, однако наполнены они пустотой. Не воздухом даже, но вакуумом.

Вот, в сущности, и вся книга. О чём она? О лишних людях? Онегин, Печорин и Тимоша? Ну, может быть, да. А кто такие люди нелишние? Они есть?

Или книга о гибельности творчества для людей с параличной волей? Или о том, что склонность к погружению в своё богатое внутреннее «я» часто сочетается с органической неспособностью к анализу и самоанализу? Или это чуть завуалированная семейная сага, где властная бабушка, материально обеспечив и детей своих, и внука сделала их существами растительного мира?

Точного определения, конечно, не будет. И это очень хорошо. Если б такое определение было возможным, то фабулу книги, поступившей на конкурс в рукописи, я б раскрывать не стал. Тут же — вполне можно. Тоже признак качественной прозы, кстати. Хотя и не единственный.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу