Ольга Туханина

Пассажир

Владимир Козлов
Пассажир

Другие книги автора

Владимир Козлов "Пассажир"

Всякого автора принято судить по законам именно того жанра, в котором он работает. Три повести Владимира Козлова («Пассажир», «Пушка», «Утро в офисе») написаны хотя и в достаточно молодом, но уже устоявшемся жанре «чернухи», взлет которого у нас в стране пришёлся на первую половину девяностых годов.

Согласно канону, автор приглашает читателя взглянуть на окружающее не через розовые, а через черные очки, погрузиться в легкую депрессию, ощутить всю пустоту человеческого бытия, почувствовать себя в тупике. Безнадега - и другие приключения без смысла и азарта.

Для достижения нужного эффекта Владимир Козлов прибегает к стертому, равнодушно-невыразительному стилю повествования. Эпитетов немного, а те, что есть , работают в пятидесяти оттенках серого - ближе к черному, разумеется. Если корпуса промзоны, то «уродливые». Если баннер, то «разодранный». Если пальцы, то «жирные». С этим резко контрастируют бравурные эпитеты в рекламе: «наисвежайшее! в отличном состоянии!» Ничего отличного, разумеется, в состоянии нет. Окружающий мир некрасив, сер, убог. И даже не в этом главная беда, а в том, что он одинаков - во всех точках времени и пространства.

В целом автор вполне справляется с поставленной жанром задачей. Поначалу. Делая акцент на тех мелких деталях, которые настолько привычны, что люди перестают их замечать, Козлов подталкивает к нехитрому выводу: да, мы вот в этом всём и живём. Точно-точно, ведь всё так и есть.

Реплики в диалогах чаще коротки. Но в этой краткости нет глубины, скрытого смысла - героям не о чем, да и незачем друг с другом говорить. Присутствует беззлобный мат, он органичен, потому что автор с ним не перебарщивает, так что нецензурщина не выглядит натянуто. И здесь легко возникает узнавание: да-да, мы вот так и разговариваем - о чем? к чему?

Но тусклый мир тем страшнее, чем больше в нем плоской обыденности, из которой нет выхода. В рамках этого жанра очень сложно бывает удержаться и не пересолить. Автор не удерживается. Концентрация слишком велика - конструкция не выдерживает и начинает разваливаться, превращаясь то ли в автопародию, то ли в пародию на сам условный жанр.

Секс в повестях, разумеется, механический, бесчувственный - как и положено. Но его слишком много: разговоров о нём, занятий им. Насилие в быту нелепое, беспричинное - тоже отвечает всем законам. Но и его слишком. Постоянно кого-то бьют: случайных прохожих, героев, заключенных. Где-то оправдано, а где-то иллюстративно. Речь-то в повестях идет о людях обычных, не криминальных, офисных работниках. Пусть даже они - сотрудники КГБ, как в повести «Пушка».

То и дело третьестепенные персонажи ни с того, ни с сего начинают озвучивать свои политические взгляды, делая это приблизительно так, как в Интернете делают боты, тролли и виртуалы: «Россия, видишь ли, для них «региональная держава». Хорошо, а зачем тогда Обама угрожает нам, если мы - региональная держава. Ты мне можешь сказать?»

Перебор сразу развеивает всяческую достоверность. Российский читатель вряд ли продолжит узнавать себя и восклицать: вот жеж! так и есть! для чего живем? житие мое!

Всё начинает выглядеть не классической «чернухой», а, скорее, экспортной - для эмигрантов и почтенной западной публики.

Расположение повестей Владимира Козлова повторяет структуру пьесы Пристли «Время и семья Конвей» - действие первой и последней происходят в наши дни, а той, что посередине - в 1982 году. В отличие от действий пьесы, повести никак друг с другом не связаны, кроме общей стилистики, но именно она должна усилить действие депрессанта: так люди поступали, думали, вели себя в 1982-м, так они поступают, действуют и ведут себя сегодня. Умрёшь, начнешь опять сначала. Беда в том, что слишком сильная схожесть в манере подачи не даёт дополнительный «чернушный» посыл, а вновь вызывает улыбку. «Пугает, а не страшно». Гэбня избивает в застенках, гэбня принуждает к сексу левую девочку без прописки, гэбня спит со школньцами - портрета Берии явно не хватает. И дело тут не в том, «было чо» в те годы или «не было чо». Дело в том, что автор не может убедить, хотя протоколы допросов - «с моих слов записано верно» - даны вполне реалистично.

Зато сюжеты повестей отвечают жанру. В первой повести герой встречает девушку, девушка пропадает, герой ищет её, сам не очень понимая, зачем. Во второй - ГБ ищет юношей, публично зиговавших. Потому что начальство давит, а так всем на юношей плевать, как и на весь их нацизм (они же дети). В третьей повести герой не ищет ничего, кроме подходящего креста, который можно поставить на всей этой унылой и бездарной жизни.

С утилитарной точки зрения повести подходят сорокалетнему офисному планктону «на пожалеть себя», сидя перед Фейсбуком в одиночестве с бутылкой вискарика. «Сказал он и немедленно выпил». Тем более, именитая фраза Венечки Ерофеева в повестях услужливо процитирована.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу