Денис Горелов

Непереводимая игра слов

Александр Гаррос
Непереводимая игра слов

Другие книги автора

Александр Гаррос "Непереводимая игра слов"

У Гарроса вышла книжка, а не собрание эссе, как часто случается с нашим братом-публицистом при издании избранного. Он последовательно изучал конвертируемых людей, имеюших успех вне пенатов, сам желает того же и ищет философский камень: как совместить уникальный русский опыт с истовыми европейскими ценностями и тамошним же равнодушным спросом.

Внутри большого сюжета вырисовывается малый: портреты медийных лиц, которых, по соображениям умеренных, «понесло» — одни еще до исторического раскола образованного сословия-2014 радикализируют свой опыт и отдельность (Прилепин, Летов, частично Роднянский), другие — свои международные стандарты и отчаяние от их краха внутри страны (Герман, Шишкин).

Каждого из героев объединитель Гаррос пытается оправдать: Герман-де прозрел нечто столь глубокое, что нам и понять не дано (стандартная линия защиты фильма «Трудно быть богом»), Летов и не давал клятв на Библии пожизненно нравиться пьющим недозрелым анархистам, а Кантор слишком успешен, чтобы ловить его на скверной патетике. Поскольку автор рассматривает персонажей современного райка не под углом дурновкусия (а было б лихо; досталось бы на орехи всем — и Вере Полозковой, и Кантору, и Шишкину), а с точки зрения глобалистского успеха — победителей в гонке, к которой и сам причастен, Гаррос старается не судить и бестактных вопросов не задавать.

А можно было бы попытаться узнать у А.Ю. Германа, как ему 10 лет жилось в окружении бутафорского говна, каково было по 10 дублей снимать говно, а после отбирать наиболее выразительные дубли, и не от этого ли у Алексея Юрьевича, и без того ни минуты не добряка, такая прогрессирующая мизантропия. А услышав, что М.К. Кантор вышел из комсомола «по причине природной склонности к одиночеству» — поинтересоваться, а на хрена ж тогда он в тот комсомол вступал?? Чай, не пионерия, за уши никто не тянул. Человек, уже в 8-м классе рисующий антисоветские стенгазеты (а раньше восьмого в ВЛКСМ не брали, там ценз 14 лет) мог бы и раньше догадаться, что он «не человек стаи, а хроник-одиночка» (ах, как сказано!) Да и Шишкину не мешало б намекнуть, что писатель, проживший двадцать лет из пятидесяти в Швейцарии, теряет право на максиму «Эта Россия — не моя Россия!» — ибо никакой России у него нет и быть не может. Его Россия осталась году в 83-м или 76-м — а если и ту Россию он не готов признать своей (красная слишком), значит, никакой России у него никогда и не было, а он по сущей ошибке родился в русскоговорящей семье европейским гражданином.

Что до философского камня, ответ из пула интервью вырисовывается безрадостный. Люди жеста и музыки (Курентзис, Гидон Кремер, Вячеслав Полунин) вне игры: они не со смыслами работают, а с красотой и трогательностью — оттого и ворота их в мировой парадиз пошире. Что до людей слова и кинообраза, то стабильным ино-успехом пользуются из наших те, кто стремился к этому успеху и только к нему (Бодров-старший, Кантор, Мария Амели, пародийный Лилин) — люди, готовые продавать свой русский опыт по нормам тамошних торгов, в целом отказываясь от идентичности; была бы память хорошая. А поймавшим жар-птицу носителям русского «я» просто повезло совпасть с продолжительным спросом на имперские ужасти (Герман, Прилепин, отчасти Роднянский) — оттого и спрос на них в мире сдержанный. Михалков имел полтора «Оскара» не за «Обломова» или «Рабу любви», а за Сталина на веревочке да за беды чеченского подростка в антураже Сиднея Люмета. Недаром эссе, давшее название сборнику, сопровождено подзаголовком «Продать Родину».

Дополнительное впечатление от книги: почти все ее герои страшные позеры. У Захара поза пацанячества, у Полунина — трогательности, у Кантора — отдельности (это цеховое: все Шемякины-Неизвестные не приведи господь, какие отдельные). Герман красуется в образе небожителя (недоумочным сочинительницам даже название заметок подарил — сколько сот из них называлось «Трудно быть Германом»?), Бодров — прогрессиста, Полозкова — рядового обывателя (достала она уже своим мытьем посуды; какое интервью ни возьми — Полозкова посуду моет; как будто у нее полк на постое).

Всего этого позерства Гаррос не может не видеть, не дурак.

Но в глаза не тычет.

Ибо добр и мягок.

Видно.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу