Сезон 2017 года завершен

новый сезон стартует в январе 2018

Ната Сучкова

Непереводимая игра слов

Александр Гаррос
Непереводимая игра слов

Другие книги автора

Александр Гаррос "Непереводимая игра слов"

Стыдно, но в последнее время как читатель я не очень-то жалую беллетристику. Ну, то есть стараюсь, конечно, честно снова ее полюбить, но читаю чаще, как та перекушавшая дама из анекдота, «без аппетиту». Другое дело – эссеистика, мемуары, публицистика. И в этом смысле книга Александра Гарроса, признаться, тот самый лакомый кусочек! Модный публицист, автор интеллектуального глянца, да и прозаик серьезный, Гаррос собрал под обложкой этой книги около 30 очерков. Очерки – чаще всего по условному поводу, иногда (о, счастливая свобода колумниста!) и вовсе без оного, в большинстве случаев о личностях незаурядных – писателях, режиссерах, художниках и музыкантах с мировой известностью. Немало и попыток осмысления проблем и тем, призванных волновать пытливые умы: чем Гитлер хуже Сталина, как получилось, что гибель СССР – факт истории, но не факт искусства, и почему в конце-то концов русские больше не пишут бестселлеров?

Декорации тоже чаще всего незаурядны – места и местечки света Старого и Нового, милые кафе, модные клубы, дорогие и не очень отели, приветливые дома и причудливые арт-зоны. Нечасто – Москва. Иногда, впрочем, редко – провинция российская. Ярославль через полгода после трагической гибели команды «Локомотива», Пермь (впрочем, времен гельмановского культурного эксперимента, какая уж тут провинция – новая культурная столица!), деревня Ярки, в которой обосновался Захар Прилепин (провинция все же – через призму и харизму Прилепина, мифологизированная, а, значит, тоже весьма условная). 

Чтение книги Гарроса – это, пожалуй, такое интеллектуальное соглядатайство, где фокус не только на собеседниках автора (а все они без исключений –  блестящи!), но и на мелких –экзотических, кокетливо-модных – деталях, иногда даже не просто на самих деталях, на лейблах этих деталей. Все они, скорее не вписаны скрупулёзно, сколько вброшены щедрыми россыпями – оттенить и расцветить и так броское и яркое. Это, как если бы передача «Школа злословия» снималась не в студии, а дома у героя или в модном кафе, у которого герой если не во владельцах, то, как минимум, в почетных завсегдатаях. Ну, или на фоне международной книжной ярмарки, на крыше нью-йоркского небоскреба, в купе «Сапсана» или во внедорожнике Прилепина. И камера – то крупно брала бы героев разговора, то перемещала фокус на мелкие, но такие говорящие детали. И даже если это что-то простое, то оно не просто простое, а крафтовое, как бы слегка пропущенное через условные фильтры инстаграма. Впрочем, и объектив этот не совсем объективный, напротив, субъективно показывающий не только героя, но и автора-рассказчика. 

А рассказчик Гаррос не просто умелый – искусный! Почти все его тексты – настоящая словесная эквилибристика, кажущая временами даже избыточной, настолько она витиевата. Вот, простите, тут еще одно сравнение приходит в голову: жонглирующий повар. Практическая задача (инфо-повод, интервью) может быть выполнена без изысков – достаточно просто приготовить блюдо. Но хороший повар – отдаст львиную долю времени сервировке. И этого – уже более чем достаточно, но и этого ему мало! И он жонглирует продуктами, посудой, специями и в процессе приготовления, и при подаче блюда. На публику или ради собственного удовольствия? Восхищает? Раздражает? Так ли важно, если еда, в итоге, хороша. 

Сдается мне, что рецензия на книгу Гарроса ужасно проиграет без цитат. И несколько я себе позволю.

Вот так заканчивается очерк «Без команды» (Ярославль, полгода после гибели “Локомотива”):

 

Внутри низкие потолки, запах ладана, полумрак, два сине-красно-белых, как “локомотивная” униформа, световых пятна брошены оконным витражом на пол, в луче левитируют пылинки, по стенам — золоченый комикс христианства-в-действии: святые, великомученики, ангельский полк вертикального взлета. На новодельной иконе Божией

Матери “Умягчение злых сердец” — скорбноокая Мария с семью обнаженными клинками в руках, держит их за острия веером, как метатель ножей из боевиков Родригеса. Перед иконой горит единственная свеча, ровное пламя неподвижно. Перед свечой стоит единственный посетитель, неурочный азиат в гортексовом скафандре с боевым “Кэноном” на груди, неподвижен тоже. Старушка за прилавком с товарами первой православной необходимости (рядом мятый жестяной бак с краником, надпись:“Святая вода”), кажется, дремлет.

Жизнь зависает на паузе.

Тут снаружи ревут лошадиные силы и ухает сабвуфер, галопирует, нарастая и удаляясь, проседающий на басах голос рэпера Ноггано: “Пай-ду вод-ки найду, what can I do, what can I do, водки най-ду!..”. Старушка чихает и крестится, азиат со сноровкой опытного кэндоиста вскидывает “Кэнон”, жизнь вздрагивает и идет дальше.

           

Или, вот совершенно замечательная развернутая метафора современной отечественной словесности. Русская литература как легендарная трасса Е95:

Трасса, прямо скажем, не американский хайвей и не германский автобан, но ничего, ездить можно.

Тарахтят, сверкая стикерами “Спецназ не сдается” и “Твой сосед Вася в мире меча и магии”, жанровые повозки отечественного производства: дизайн содран с забугорных хитов позапрошлого сезона, механика херовая, зато дешево и сердито. Катят

прилизанные евромыльницы книжного мидл-класса, глядите вот — такие же точно “фольксвагены” и “опели”, как двумя тыщами километров западнее.

Иногда, урча, прошествует Большой Русский Роман, то один в один твой “бентли”, то ностальгическая черная “Волга” в рабочем состоянии. Иногда прогремит Rammstein’ом из колонок “лексус”, расписанный fuck’ами: это топ-менеджер путинского призыва, заеденный офисным гнусом до полного озверения, подался в антигламурщики и нонконформисты, воевать с overconsumption’ом в нищей на восемь десятых стране. Промчится, гордо топыря губу, городской пижон на “феррари” — и плевать, что его болид еще уместно смотрится в окрестностях Симачев-бара, но не слишком — на траверзе поселка Черные Грязи. Ред-

ко-редко проедет концепт-кар ручной сборки, штучная штука, досадно непереводимая на иноземные дорожные покрытия. Вырулит с перпендикулярной грунтовки амбициозный провинциальный “КамАЗ” — дыхнет соляровой сивухой; велик шанс год спустя узреть его уже со столичными номерами. Периодически какой-то Проханов грозится вывести на трассу танки, и да, выводит, только танки всё больше надувные.

Нормально, в общем, всё как у людей.

Это из очерка «Остров Кантор», о Максиме Канторе, художнике, писателе, публицисте. Ну и в контексте процитированной метафоры, закономерный вывод о герое, как о шагающем экскаваторе:

Хороший ли автомобиль шагающий экскаватор?

Да как вам сказать, чтоб повежливее. Он, понимаете ли, не автомобиль вовсе. Он громоздкое, громкое, медленное, неуклюжее нечто. Он портит асфальтовое покрытие и настроение других водителей. Он вызывает неврозы у обозревателей из мобильного полка литературного ГИБДД, не знающих, по какому ведомству его вообще отнести. Им хотелось бы отобрать у водителя права и поместить его гигантский лязгающий моветон на штрафстоянку. Но поскольку это технически затруднительно, они цедят: “Ему не помешал бы хороший редактор!” — и делают вид, что экскаватора тут нет.

Понимаю, что если я сейчас стану цитировать моего фаворита – «Красный Кокаин», очерк о пуделе Гарроса как расширителе сознания, то мне просто придется в итоге скопировать его полностью, потому что, как известно, из песни слов не выкинешь! Бью себя по рукам, а компьютер – по клавиатуре, и останавливаюсь. Откройте «Непереводимую игру слов» и прочитайте его целиком – зачем дозировать удовольствие?

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу