Российская национальная премия

"Национальный бестселер" - 2017

01.02.2017s

Работает Большое жюри премии, каждый день публикуются новые рецензии

Подробнее

Ежегодная общероссийская литературная премия. Вручается в Санкт-Петербурге за лучшее, по мнению жюри премии, прозаическое произведение,
написанное на русском языке в течение календарного года.

Алексей Колобродов

Тобол. Много званых

Алексей Иванов
Тобол. Много званых

Другие книги автора

Голливуд в одиночку

Легенда гласит: первое полное издание «Пирамиды» Леонида Леонова (в 1994 году, незадолго до смерти патриарха она вышла приложением к «Нашему современнику») предложили отрецензировать Льву Аннинскому. Который добросовестно проработал роман, но рецензировать отказался, сказав, что за неделю сделать отзыв о романе, на который потрачено пятьдесят лет жизни, не считает для себя приемлемым.

Я не знаю, сколько лет Алексей Иванов потратил на роман «Тобол» - первый том, «Мало званых» (М.; АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2016 г.) – собственно и выдвинут на «Нацбест». Точно не пятьдесят лет, потому что самому Алексею Викторовичу почти три года до полтинника. Однако именно к «Тоболу» реплика Льва Аннинского вполне применима – уже от первой части исходит ощущение геологической мощи, пространства, где время изменяют не в человеческих жизнях, а в каких-нибудь залеганиях мамонтов. 

Если я тут перебираю, то не сильно – следующий том, «Мало избранных», только анонсирован, и хотя бы по объему «Тобол» имеет все потенции сложиться и в «Пирамиду», и в своеобразную библию освоения (колонизации) русскими Сибири. Надо бы добавить – в петровское время, но романные кам-бэки ведут и в эпоху чингизидов, возвращают к походу Ермака и первым воеводам, столкновениям с Китаем во времена Алексея Михайловича. Кстати, не все эксперты уверены в петровских координатах: так, авторитетный Павел Басинский говорит об Иванове: «При этом его последний роман о Пугачевском бунте «Тобол», написанный больше в ключе «нонфикшн», уже лидирует во всех рейтингах книгопродаж. Потому что о Пугачевском бунте нам читать интересно. А о том, что случилось с ветеранами Афганистана в нулевые годы, почему-то не очень интересно».

Вообще-то и «Ненастье», роман о ветеранах Афгана и не только, читательским вниманием вовсе не обойден, но дело не в этом. Я не знаю, что такое «ключ нонфикшн», да еще взятый в кавычки, как в карцер, но книга Алексея Иванова о пугачёвщине определенно называется «Вилы», «Тобол» же - исключительно художественная вещь. И петровская эпоха, как не крути, – ее основной календарный план. 

Надо сказать, и завидная писательская производительность Алексея Викторовича не отменяет пиетета перед масштабом «Тобола». Во всяком случае, тон, которым другой стахановец нашей литературы – Дмитрий Быков – вскользь говорит о романе, кажется мне недопустимо пренебрежительным: «…язык Иванова (особенно в «Тоболе») — папье-маше, крашенное под камень: и некрасиво, и несъедобно». Ну, наверное, такие смачные обороты, как «агнец дрясиловатый», «негораздыш», «обозвал скотом псоватым, скопыжником и блядьим сыном» могут показаться «некрасивыми» - дело вкуса. Но, воля ваша, где в точной и штучной фразе - «Тяжелые, кряжистые, свилеватые имена сибирских городов звучали так, словно у земли их вырвали под пыткой» - раскраска и штамповка? Язык «Тобола» - ровный и живой, может, чуть подпорченный соблазном адекватности эпохе.      

…Поэтому, дабы не тонуть в потоке комплиментов и не вязнуть в полемике, не пытаясь, подобно слепцам из буддийской притчи, определить слона целиком, попробую сказать вещи, для меня принципиальные. 

Зрелый Иванов работает с готовыми конструкциями – это стало очевидно уже в «Блуда и МУДО». Из папл-фикшн сора и сетевых страшилок свинчены «Псоглавцы» и «Комьюнити». В «Тоболе» также использованы довольно внушительные блоки, но цементных швов между ними практически не заметно. Зато символичен сам состав стройматериалов. 

Первый пласт, фундамент – русский, да и советский исторический роман, почти всегда этнографический, с заведомым погружением в чернозём, и в лучших, и в худших образцах, и даже при заведомом западничестве автора. Эта посконность подчас над Ивановым довлеет и приводит к забавным ляпам – так, Матвей Петрович Гагарин, сибирский губернатор и петровский вельможа, то и дело чешет бороду, которой у него, понятно, быть не могло. Бородаты в романе и тобольский «архитектон» Семен Ремезов, и служилые люди – но тут ладно, возможно, они платят «бородовой» налог или вольная Сибирь пассивно сопротивляется петровскому брадобритию. А вот парсуны, писанные с Гагарина, свидетельствуют, что лицо у боярина было «босым».    

(И чтобы закончить с огрехами: у Алексея Викторовича царица Наталья Кирилловна, мамаша Петра, участвует в торжествах по поводу Полтавской победы, а ведь скончалась она за полтора десятка до нее, в 1694-м. Впрочем, такие анахронизмы как бы закреплены в практике нынешнего обращения к петровскому времени. В недавнем сериале про последнюю любовь императора (артисты Александр Балуев и Лиза Боярская, а снят он, кажется, по книжке Даниила Гранина) аналогично активен после своей физической смерти страшный глава Преображенского приказа князь Федор Ромодановский).

…Естественно, первым приходит в голову «Петр Первый» Алексея Н. Толстого. Алексей Николаевич в свою очередь, использовал наитие Дмитрия Мережковского (роман «Петр и Алексей»): убедительно показать век Петра Великого можно разве что в сплаве державного деспотизма и народной веры – бескомпромиссного старообрядчества, переходящего в сектантские фанатизм и изуверство. Иванов, уже в качестве канона, эту модель тоже использует, но без крайностей – как преображенского (кнут, дыба, топор), так и соловецкого (массовые самосожжения) направлений. А может, Сибирь парадоксально бывала более тёплой, менее свирепой, во всяком случае, Иванов показывает ее, при всех колониальных дикостях, ковчегом цветущей сложности. 

Этот чернозем (в котором есть слой и пухлых соцреалистических форсайтов из сибирской жизни) Иванов перерабатывает. Не в папье-маше, конечно, Дмитрий Львович, но в глину, из которой лепит характеры. А занимают Алексея характеры преимущественно женские (и вообще женщины у него получаются интереснее и тоньше), что было заметно уже в «Ненастье» (странноватый и пронзительный образ Танюши, жены Германа Неволина, эдакая вечная женственность, прямиком из символизма; вообще в брутальном романе про афганцев, как ни странно, масса мотивов Серебряного века). В «Тоболе» Иванов решает противоположную задачу – показать женщин, которые уже больше мужчин; мужественнее, чем самые крепкие, при власти, деле и вооружении, мужички. Своеобразный женский боевой интернационал: героическая остячка Айкони, эдакая таежная и принцесса. Уставшая шведская валькирия, солдатская вдова, жена и любовница Брунгильда. Раскольничья воительница каторжанка Алена-Епифания…

Второй пласт я бы назвал киношным, или даже – «голливудским»: установка на экранизацию вполне очевидна, естественно в формате сериала, который Иванов считает самым живым и перспективным сегодня жанром. Но «Тобол» не сценарий, умелой рукой превращенный в роман, эта проза кинематографична изначально, сама по себе, то и дело перед глазами встает 3D-проекция, которую делали всеми своими красками и размахом Илья Репин и Василий Суриков.

И, конечно, такие художники, скорее Дела, чем Слова, как Макс Вебер и Анатолий Чубайс – едва ли не самые вкусные страницы «Тобола» посвящены бизнесу (пушной рынок, меховая логистика, тогдашняя система пилежа и откатов) и тогдашним инновационным проектам.   

Сибирь – наш Дикий Запад, случившийся на три века раньше, чем возник «вестерн», а вот Голливуда, во всяком случае, в качестве явления, формирующего нацию, у нас так и не вышло. И Алексей Иванов сейчас в одиночку работает таким вот не случившимся вовремя русским Голливудом, и нельзя сказать, что эта попытка самого прагматичного русского романтика – обречена.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу