Наташа Романова

Улыбка Эммы

Владимир Сотников
Улыбка Эммы

Другие книги автора

Из каждой коряги мне видится его ухмылка

Начинающий писатель беседует с профессоршей филфака о книгах:


« – Что вы любите читать?.. А как вы определяете, хорошая книга или нет?
– Не знаю... – растерялся я.
– А я по первому и последнему предложению. Сразу видно...»


Не бог весть какой оригинальный подход для филолога, но если бы его принять буквально в отношении рецензируемой книги, то это, бесспорно, помогло бы сразу решительно отсеять некоторую группу читателей вроде меня, ибо начинается она с эпиграфа «Бог видит не все», а заканчивается сакраментальной фразой «Теперь Бог видит все». «Я ведь тоже хотел начать и закончить книгу такими словами, от которых закипала бы кровь», – думает при этом молодой автор, транслируемый писателем Сотниковым, автором куда более опытным. И поэтому, наверное, он специально свое произведение обрамил этими фразами, чтобы отпугивать, как нечисть чесноком, всякие глумливые читательские сущности, не настроенные на серьезное чтение и не готовое отвечать на бесконечные риторические вопросы "о главном": о душе, о времени, о звездах на небе, о водах Енисея и, конечно, о Боге (исключительно с заглавной буквы). О чем этот роман? Первая часть – это рассказ о тяжелом трагическом опыте отца, чье детство пришлось на довоенные крестьянские репрессии, юность – на войну, а зрелость – на послевоенное лихолетье. Вторая часть – современность, мирное время, в которое живет сын, непрерывно ведущий перекличку с отцом. Обе части написаны от первого лица и изобилуют пространными рассуждениями, многочисленными лирическими отступлениями и риторическими рефлексиями о писательском труде, о том, как трудно выразить невыразимое, как не обмануть читателя и не обмануться самому: «... я ловлю себя на том, что хочу остановиться, все зачеркнуть и начать опять с начала. Потому что не улавливаю, что же я хочу рассказать». Особенно это заметно по второй части. Первая выстроена более точно. Там на фоне самых страшных для страны десятилетий рассказывается о личных трагедиях и потрясениях, выпавших на долю отца. В пятилетнем возрасте он видел, как чекист проткнул штыком маленькую девочку на глазах у всех, и от ужаса онемел на несколько лет. Это убийство отозвалось страшной и трагической рифмой в дни победы наших войск при освобождении Чехии, где солдаты и офицеры по-хозяйски располагались в домах «освобожденных» мирных жителей. Там молодой солдат и познакомился с Эммой, совсем юной пианисткой, дочкой одинокого музыканта. Едва зародившееся чувство молодого бойца обернулось новым ужасом, преследовавшим его всю оставшуюся жизнь наряду с воспоминанием о заколотой штыком девочке. В дом к хозяину-музыканту были приглашены советские офицеры; один из них, напившись, начал домогаться девочки, был, естественно, остановлен другими офицерами. Затем воин-освободитель вырвался, кинулся вслед за ней в коридор, догнал и застрелил. Примечательно, что ему за это ничего не было, потому что это был гэпэушник, особист. «Это не люди, и не людской они породы»: это и тот, кто маленькую девочку штыком пригвоздил к земле, кто застрелил Эмму, кто во время раскулачивания выгонял людей из их домов, снимал с них одежду и сам не стесняясь в ней ходил, – чекисты, энкэвэдэшники, гэпэушники, особисты всех времен. Это и есть «главный враг» – «это все как бы один человек» - из органов. В наше время он никуда не делся и продолжает свое черное дело в виде кэгэбэшника Вадим Вадимыча с характерными чертами: «с бесцветными глазами, с длинным, как перевернутый восклицательный знак, носом, с приглаженными набок волосами». «Вадим Вадимыч, из комитета госбезопасности», во второй части преследует уже героя другого поколения, неоднократно пытаясь вербовать его в стукачи. Этот главный внутренний враг является связующим звеном в параллельных, «как провода», жизнях отца и сына и на время сплачивает их, как может сплотить людей страх и ненависть, угроза и опасность. Символизм зла понятен, надо только уточнить, что его оскал вновь появляется во второй половине книги, когда действие происходит в 70-е годы. Для автора, впрочем, это не так важно: этот враг готов проявить активность во все времена и может принимать любые личины: «ведь даже в какой-нибудь старой коряге мне иногда виделась его ухмылка». При этом встречи с представителем органов, кажется, являются единственным во второй части книги, что хоть как-то ее структурирует. Там эпизоды биографии героя, родившегося во времена развитого социализма, перемежаются с пространными размышлениями, состоящими из высокопарных метафор и бесконечных риторических вопросов, а также постоянной перекличкой с отцом. Диалог не происходит, как и вопросы не находят, да и не требуют ответа, оставаясь выспренними риторическими фигурами: «Странная моя жизнь. Меньше всего я хочу быть собой, и в облаке чувств появляется кто-то похожий. Это моя душа. Что еще может быть ею?» Вот, например, раздумья героя на берегу Енисея, где он оказался в составе отряда геофизической партии геологоразведочной экспедиции в качестве рабочего: «Я впервые почувствовал огромность жизни и хотел не затеряться в ней, а поместиться, именно поместиться, как звезда на небе. Как? Своими чувствами, думал я. На моем месте – только я, и перейди я на другое место, там тоже буду я, никто не заменит меня. И я – не внутри меня, не назойливость мучения своего нахождения в себе, а какое-то бесконечное излучение своих чувств". И такое «бесконечное излучение чувств» мы найдем на каждой странице, сколько ни открывай их в любом месте наугад. Кажется, автор сам чувствует уязвимость в обилии таких пассажей, потому что не раз оговаривается, как бы уговаривая сам себя, что не надо бояться показаться смешным и не стоит бояться банальностей, если хочешь сказать правду. Это в какой-то степени удалось в первой части, и совсем не получилось во второй. Во-первых, отсутствует четко поставленная и внятно сформулированная задача. Автор пытается объяснить ее вот так: «Не пишу о ребенке, не пишу о писателе. Не пишу о подробностях, даже о чувствах не пишу. Я пишу о пределе. О мире другого масштаба. Другого измерения». А главная неудача заключается в следующем: если в первой части описывается конкретный личный опыт человека, прошедшего кровавую кошмарную мясорубку, то во второй автор изо всех сил безуспешно пытается этот опыт осмыслить. Но осмыслить его в принципе невозможно: задача не имеет решения – пережитый кем-то опыт никому никогда не передается. Преемственность поколений и передача опыта по наследству другому поколению – это не более чем навязанная иллюзия, поддерживаемая средствами массовой информации, коллективными ритуалами, всякими социальными мантрами и заклинаниями. Никакой «опыт отцов» в принципе не работает: осведомленность сына о трагических событиях в жизни отца не помогает ему ни адекватно относиться к реальности, ни конвертируется в конкретные действия, а оборачивается бесконечной говорильней, рассуждениями о смысле жизни и мироздания. Когда опыт становится отвлеченной категорией, он обесценивается: чужой, он никогда не станет твоим личным, и вынести из него ничего нельзя, кроме умствований, трюизмов и банальностей. А уж исторический опыт так и тем более не подлежит осмыслению: в этом плане ни одно поколение никогда не было способно унаследовать что-то непосредственно от предыдущего, усвоить уроки прошлого и сделать адекватные выводы, так как любые действия в конкретный исторический момент предусматривают наличие конкретного исторического события. Ценность этой книги в том, что она, не оставляя надежд, продемонстрировала непередаваемость опыта как такового, все попытки обратив, как всегда, в бесполезную риторику типа «Как мы живем во времени?» и многословное сомнительной образности занудство: «Сейчас мне кажется, я несу время на себе, как странную и не очень тяжелую поклажу, как спальный мешок в рюкзаке, – где я, там и оно. Так легче идти. Не легче, а спокойней – раздражение от усталости растворяется в ускользающих, неясных, отвлекающих мыслях о времени. Что это такое? И сам этот вопрос — часть ли времени?»


Последние лет пять в моду вошли огромные крупномасштабные исторические романы и саги, имеющие своей целью «переосмыслить нынешнее время, преломляя его через прошлое, чтобы тем самым лучше познать себя и настоящее». Как-то так примерно пишется в аннотациях. Рецензируемая книга не является примером такой большегрузной саги, поэтому тут как раз на более компактной и сжатой модели отчетливо видно, что эта схема не работает, и никакие аккумуляторы не заряжаются от такого источника. Видимо, это в самой человеческой схеме стоит заслон, гарантирующий стабильный сбой при любой попытке освоения не своего жизненного или исторического опыта, который не может быть опосредованным. Конструкция ломается, перегорает, и выдает только клубы удушливого синтетического дыма. А вот ежели разом сжечь все старые коряги, из которых ухмыляется прошедший сквозь все советские времена демон, то дым тогда будет совершенно другого качества.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу