Леонид Немцев

Телевизор

Борис Мячин
Телевизор

Другие книги автора

Кино плаща и шпаги

Для того чтобы в наше время создавать стилизацию под роман XVIII-го века, требуется колоссальная увлеченность и авторская независимость. Всё-таки исторический роман дарит все виды свобод писателю, можно обойтись без актуальных тем и при этом допускать исторические вольности, выдумывать язык и реалии, быть, наконец, романтиком в той полноте, какую наш век допускает мало. Но стилизация сложнее, чем исторический роман. Это литературная игра, в которой надо быть реставратором и краснодеревщиком, золотых дел мастером и авантюристом. Редкие образцы стилизаторского искусства оставил Михаил Кузмин. Если у Кузмина стилизаторские романы – это наследники театрального искусства, то «Телевизор» - роман кинематографический. Это готовый к экранизации материал, где блестяще проработаны диалоги персонажей, при этом есть яркие монологи и даже ряд писем.

Роман Бориса Мячина – вполне симпатичная книга. Перед нами авантюрный роман, отжавший всю многословность из Дюма, довольно гардемариновый по своим преобладающим оттенкам, при этом пронизанный эрудицией сверх всяких требований к столь легкомысленному жанру. Языковые, исторические, бытописательные пристрастия автора очень заразительны. Был выбран незамысловатый приём, который позволил избежать чрезмерной углублённости, способной порадовать специалиста, но отпугивающий так называемого рядового читателя. Рукопись юнкера Семёна Мухина попала в руки редактору (Борис Мячин играет самого себя), который публикует текст, сделав в нём существенные правки: «Я упростил и осовременил стиль. Я заменил устаревшие или иностранные слова на понятные и привычные. Такие слова добавляют исторического антуража, но резко снижают уровень читабельности». Конечно, редактор слишком вольно обошелся с бесценным историческим документом. Но что там мог представлять собой образец русской прозы времен «Страданий юного Вертера» (впрочем, основное действие отнесено к 1774 году, но пишутся сии записки во времена наполеоновского вторжения в Центральную Европу)? Как таковой язык прозы был слишком неполноценным, а здесь учтён опыт «Капитанской дочки», романов Акунина и советских переводов. Описательная сторона явно уступает место диалогам, и, несомненно, это должна быть книжка с картинками. Но содержание рукописи остаётся очень насыщенным. Оставлен жанр литературного портрета, и здесь возникают такие фигуры, как Суворов, молодой Фонвизин, императрица Екатерина II, царедворцы Елагин и Панин, княжна Тараканова, а также множество любопытных типажей, как, например, мужиковатые «мушкатеры». Оставлены разнообразные досужие рассуждения рассказчика, который при всей своей эрудированности и рыцарской доблести сохраняет трезвую рассудительность русского крепостного.

«— Да, — зевнула княжна [Тараканова], — давайте обойдемся без этих дешевых авантюрных историй, без плащей, кинжалов, дуэлей и прочего; они так утомляют хорошую книгу…» Дуэлей, в самом деле, нет. Наверное, редактор все их поторопился вымарать, зачем-то прислушавшись к самозванке. Ведь сам он говорит в главе «От Редактора»: «Я стал читать дальше, и вскоре сон напрочь выветрился у меня из головы: масоны, шпионы, ассасины, роковые красавицы, погони и дуэли посыпались, как из рога изобилия». Дуэли собрались обратно в рог, зато есть несколько динамичных батальных сцен.

Главный герой, он же рассказчик от первого лица, - чрезвычайно одаренный крепостной крестьянин, а впоследствии наследник огромного состояния своего воспитателя Аристарха Ивановича (фамилия его, кажется, Рахметов, по крайней мере, деревня, в которой начинается повествование, - Рахметовка; фамилия дворянская, герой Чернышевского тоже дворянин). Сенька Мухин блестящий полиглот, баловень судьбы, прекрасно приспосабливающийся к обстоятельствам, которые иногда напоминают мемуары Казановы, а иногда «Сказки тысячи и одной ночи», впрочем, переработанные Вольтером. Любимая книга героя (и в немалой степени автора) – «Кандид, или Оптимизм». Она вдохновляет своими событийными перипетиями, при этом герою (и автору) каким-то образом удалось совсем не заметить её цинизма и абсурдного уклона. Наш герой вполне искренне действует без рассуждений и принимает тот мир, в который попал волею высших сил.

Подобный плутовской роман в России редкость. Что-то подобное можно в избытке встретить в европейской литературе, где эта ниша плотно забита такими трудами, как похождения Шельмуфтского (романы Кристиана Рейтера) или книги Мора Йокаи (с «Похождениями авантюриста Гуго фон Хабенихта», при желании, здесь можно найти много общего). Но в России подобную книгу всё ещё можно воспринимать как милую новинку, а её экранизация, может быть, не покажется запоздалым образцом своего жанра.

У героя есть потрясающая мистическая способность, которая дала название всей книге (в переводе с греческого, теле-визор – далеко глядящий). Она мало влияет на сюжет (хотя не остаётся для него совсем уж посторонней), и, безусловно, используется как продуктивный кинематографический приём, позволяющий увидёть отдалённые события, не связанные с основным повествованием. Самый большой пункт расходов для продюсеров. И вот название, безусловно, спорное, хотя и настойчиво программирует на создание телевизионного сериала.

Справедливости ради, стоит покритиковать автора за слишком безопасную позицию по отношению к своему герою. Автор не ставит себя на его место, а подбрасывает поленья из двухвековой информированной дали. Нельзя считать убедительной такую, например, речь: «— Нет, — отвечал я. — Я не монархист; возможно, вы это уже заметили. Мне не нравится Екатерина; хотя бы потому, что ее правление в принципе нелегитимно. Она пришла к власти, устранив собственного мужа. Она не передает власть своему сыну, законному наследнику престола, хотя должна была это сделать еще несколько лет назад». Если преступления правительницы так очевидны, будто затвержены наизусть, то почему герой не обращает на это внимание, как какой-нибудь апатичный клерк 21-го века? Есть реалии, но нет тех переживаний, будто мы смотрим события по телевизору и можем особо не волноваться, так как всё это было давным-давно, чего кипятиться? К тому же редактор рукописи чересчур старается заменить аутентичные формулы языком современной прессы (в принципе нелегитимно). Зато герои постоянно роняют слезы, как в настоящем произведении XVIII века: «От нахлынувшего на меня восторга и умиления я разинул рот и чуть было даже не расплакался».

Очарование этой работы в том, что здесь находит выход юношеский романтизм, связанный с фильмами и книгами прошлого века. Мы же не можем не ощущать, что детство, проведенное в другой эпохе, ни к чему не привело. Мы, подражая взрослым того времени, готовились совсем к другой – их – жизни, к другим переживаниям, и вживались в них слишком искренне, когда вдруг всех этих переживаний с нами уже не происходит. 

Приключенческая литература – не единственная утрата, это касается и непонятных киногероев 70-х годов, и наивных комедий. И хотя Борис Мячин запрещает себе слишком уж распускаться в области устаревшей эстетики, кажется, что его азарт ведёт своё происхождение оттуда. И это достойно благодарности. Устаревшее не значит мертвое, а живое нуждается в участии, потому что всё ещё касается всех нас.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу