Сезон 2017 года завершен

новый сезон стартует в январе 2018

Леонид Немцев

В Советском союзе не было аддерола

Ольга Брейнингер
В Советском союзе не было аддерола

Другие книги автора

Марш недовольной Бомбы

Грамотный, в меру торопливый, в меру литературный, не в меру умеренный рассказ из серии «История моих бедствий». Бедствия эти – несладкое русское детство, бюрократичная Германия, заносчивый Оксфорд, влюбчивый Кавказ, утомительная роскошь Америки. Что в этом списке будет предметом любви? Правильно, мельком описанное русское. А что – предметом недовольства? Мельком же описанное остальное. 

В какой-то степени – это отчёт о проведенном лечении, дневник пациента, наверное, многое сообщающий специалисту. Героиня принимает аддерол как средство от дефицита внимания, анорексии и гиперактивности. «Острое чувство наслаждения собственным умом. Желание предпринять что-нибудь прямо сейчас, да что там, не только желание – силы, энергия, понимаете, по-настоящему. Это просто блаженство». Результат приложения сил перед нами. 

Это произведение, конечно, не является романом ни по структуре, ни по объему замысла. Сборник дневниковых записей (возможно, с большой долей вымысла), составленный с секретной целью. Если бы цель достигалась сама по себе, её не пришлось бы объяснять в конце. Так вот, в чем замысел: героиня – бывшая российская гражданка, воспринимает себя не менее чем орудием укора всем тем силам, которые гнетут, унижают и не понимают Россию. Может быть, даже не Россию, потому что речь не совсем о ней, речь о стране детства, «где однажды две зимы подряд не было света и горячей воды, где чайник кипятили над костром на улице, а спали в зимней одежде. А однажды на моих глазах четырнадцатилетний (хотела сказать мальчик — куда там) русский muzhik забил другого до полусмерти монтировкой из-за пачки сигарет». И если кто-то не понимает всех прелестей этой Родины, то сейчас ему объяснят. Ну минимум – очаровательно нахмурятся. 

Орудие мести, или Бомбу очень замедленного действия, некая неотвратимая судьба начинает переправлять по назначению. Бомба начинена чем-то особенным, чуждым миру, в котором вынуждена вращаться. Мир, как водится, этого не замечает. Это такой Марш одной недовольной Бомбы по клоакам западного комфорта. Миссия её в том, чтобы вдруг произнести своё обвинение. Под занавес и в том же дневнике: «Так что прошу прощения за то, что я отвлекла вас от решения очень важных мировых проблем. Просто подумала, что стоит указать на ту проблему, о которой вы еще не подумали. Может быть, я хочу, чтобы вы разрушили нас, пока мы еще не подняли голову, может быть, еще каких-то пять, десять лет, и станет поздно. Может быть, я хочу, чтобы мы проиграли, потому что тогда мы все обретем дом и покой. Может быть, мне надоело мириться с тем, что боль — это нормально, что боли — нет. И да, конечно, прошу прощения за тон. В двадцатом веке приходилось кричать о наркотиках и сексе, чтобы быть услышанными. У нас свои слова и угрозы, но все равно приходится заимствовать интонации у Паланика и Эллиса, если не у Павлика Морозова (простите, плохая ассоциация), чтобы заставить кого-нибудь оторваться от иллюзии демократии, свободы речи и прочей ерунды. 

Вам есть что сказать в свое оправдание»?

Шквал нестерпимой дерзости! 

Путь туда был долгим. Это этапированный лагерь для беженцев в Германии. Германии нет, она не описана, нет людей и ситуаций, нам показаны только ряды одинаковых белых бараков, за стенами которых рыдают бывшие советские граждане. Дальше Оксфорд. Его тоже нет, есть героиня, начиненная страданием и вот-вот готовая взорваться. Любовь, рожденная в Оксфорде, приводит ее в Грозный. Не стоит удивляться. Перед нами не обычный антропоморфный персонаж, а орудие Судьбы. Тут ничто не случайно. И разговоры о Гуантанамо (еще в Оксфорде) слегка поддерживают насущный актуальный фон. 

В итоге все переносится в башню Трампа, причем действие книги разворачивается еще в царствование Обамы. Нет даже дебатов, так что провидческая сила автора и  чувство Судьбы вне подозрений. 

Можно подумать второпях, что так просто принято. Сейчас, в самом деле, множество критиков не видят авторский стиль, отношение к деталям, мастерски отключают чувственность, чтобы она не мешала искать главное: Святой Актуальности. И автор слушается. Нет никаких читателей. Есть страшный Домоклов меч журналистского суда, который нависает над всяким трепетным и мыслящим писателем. Если автор не здесь, не с нами, не в гуще событий, то он буквально – против нас. Такой автор противен. Такого надо карать долго и сладострастно. Правда, меч для этих дел неподъемен, его в лучшем случае ухитряются приподнять и с облегчением опустить себе на ботинок. И тогда их гнев и боль уже совсем похожи на настоящие.

Лучше всего такая нарочитая актуальность представлена в нетленном романе Аполлинера «Одиннадцать тысяч палок», где герои оказываются участниками русско-японской войны, проехав всю необходимую Современность транссибирским экспрессом. В этой актуальности нет ничего кроме газетного антуража, никаких особых подробностей и уточнений. Потому что замысел у книги совершенно иной.  

Хочется верить, что в романе про аддерол приметы актуальности и неназойливая информированность в ней подчинены замыслу. Грозный тоже не показан. В гостиницу стекаются многочисленные родственники и развлекают невесту рассказами и молитвами. Самое живое, самое сочувственное и вполне художественное место. А все потому, что вдруг актуальность ушла и появляется немного гротескная и при этом совершенно не злобная живая сцена. Ни вопросов политики, ни религии, ни самой героини. Они ее заболтали. 

В общем, в Грозном оказалось довольно душевно, и там бомба не сработала. Пришлось даже пожертвовать любовью ради миссии своего недовольства. Героиня защитила диссертацию и отправилась на конгресс по экспериментальной славистике в башню Трампа. Славистика (наука о языке и культуре славянских народов) – экспериментальная. Хотя на конгресс в Трамп-отель является больше 10 тысяч человек, основной экспериментальный заряд дарит только наша героиня: «проследовавшая дальше на Запад с намерением революционировать экспериментальную славистику и попавшая в сети миросистемного анализа, я оказалась идеальным пластилином для эксперимента века».

К культуре и языку в книге имеют отношение несколько великолепных пассажей: это рассуждение о том, что первые фразы любимых книг дают воздух, и тут нельзя не быть на стороне автора, а у автора, – говорит автор, – воздуху взяться не откуда. Возможно, потому, что Бомба задумана как вакуумная. Еще славист произносит мысль, что начинать рассказ с прямой речи – это моветон. Мысль сомнительная, это понятно. Но она приводится только затем, чтобы порадоваться собственной дерзости, ведь одна глава начинается с прямой речи. 

Вообще, и в вопросе актуальности, и в изображенных реалиях, и в этом скрупулёзном отчете для невидимого доктора сквозит комплекс отличницы. Ничего дурного в этом комплексе, наверное, нет. Всё только так, как кто-то ждёт, и ровно настолько, насколько ждёт. Это объясняет и особую деликатность, постоянное недоговаривание и быструю речь. Никто вас не перетрудит подробностями и обстоятельностью, вы поняли, что перед вами свой человек – и довольно. Причём надо понравиться всем. Кстати, можно объяснить по случаю, в чём основная особенность комплекса отличницы: это не перфекционизм, как многие думают. Дело в том, что получение пятерки требует определенных усилий, вполне человеческих, и отличник не собирается делать ничего сверх пятёрки, ничего лишнего. Этим и объясняется особая неназойливость изложения и уникальная форма – 50-страничный роман (наверное, около 100 в печати). 

Но это литература, и отличница знает, что в литературе надо быть немножко плохой. Нет-нет, и осторожно ругнётся, и вообще подсчитывает каждую таблеточку, а это всё-таки почти что наркотики. Вот и получается, что основной восторг у отличницы от того, что она такая смелая. А раз смелая, то опасная и вообще Бомба. Преувеличения – это тоже не перфекционизм. 

«И все же, выйдя на свободу, я почувствовала, что несмотря на все омертвение, отупление и смирение, что-то во мне выжило. Что-то внутри все это время сопротивлялось, не уступая последнего рубежа — и наверное это была победа. Наверное, это был тот самый мой плохой характер. Он заменил нежность шелкового платья из хрупких шестнадцати лет, легкого и светлого, которого мне уже никогда не надеть — потому что его больше нет». Обратите внимание на то, что такое плохой характер. Платье описывается, и оно, конечно, есть – оно передано через его шелковистость, нежность и ностальгию. А вот плохой характер – загадка. Собственно, эта загадка и есть начинка Бомбы. Нехорошая! Плохой характер может взорваться. И не потому, что к нему добавляется недостающий элемент, аддерол, а потому что она сама по себе – секретный и неустранимый элемент. 

Длинная цитата: «Сегодня, если вы спросите меня, кто я, мой ответ отлетит от зубов: я — поздняя переселенка. <…> И еще я буду знать, что я — русская, что может быть хорошо или плохо, а иногда не играет никакой роли — но категория национальности будет отныне доминировать в твоей жизни, как и у всех вокруг, сортируя людей по полочкам и задавая вашей судьбе тон».

Вот и секрет. Плохой, с точки зрения западной культуры, Бомбу делает её национальная идентичность. Быть русской плохо. Об этом и отчёт. Причем Бомба не является «ватной», это вообще злодеи, заигрывающие со злом, она просто русская. Типичный сигнал отличницы: я с вами, и вы мне симпатичны, но я постою тут, помашу издалека (особым тайным сигналом, каким в Оксфорде изображают русских), но близко подходить не буду, так как у меня платье красивое. По-моему, это очень и очень мило. 

В конце Бомба просто произносит свой обвинительный монолог. И на этом... кажется, все. Башней Трампа осталось на месте.

В чём же заключается русская начинка? В умении чувствовать? Наверное, не совсем в этом, было бы больше описаний, русских воспоминаний и вообще переживаний и любви. Но даже любовью приходится жертвовать ради идентичности. В умении помнить и любить послесоветское прошлое? Но и любовь к детству не удивляет, она не взрывоопасна.

Взрывоопасна человеческая боль. Книга не о ней, вроде бы. Героиня успешна, она отличается от персонажа дамской прозы далеко не тем, что живет в люксах, фотографируется для «Вог», катается по мировым столицам и утомилась от медийного внимания, а только тем, что она доктор славистики (экспериментальной). Интеллектуалка. 

Но основная тема обвинений – не важно кому, всем им (не нашим) – это человеческая боль. Переживание бессмысленности бытия, разобщенности, невнятности и пустоты нашего мира. Я не могу ругать такого автора. Я лучше поругаю кого-нибудь закостеневшего в самодовольстве. 

Конечно, это не книга, а только план книги. Конечно, выполнять этот план стоит, если хотя приблизительно удастся решить, что такое русская идентичность. Но боль можно пересилить, если не идти на поводу у всего, что ее вызвало. Когда человек пишет пусть небольшой труд, этот труд не всегда следует оценивать с позиции искусства. Разумеется, любой такой труд – это нервный узел того, что происходит со всеми нами. В данном случае – боль от вмешательства истории и еще больше – мифологии актуальности. История и боль – это вещи не смешные. Фиксировать их не интересно. А вот преодолевать, искать себя, искать в искусстве свободу – очень интересно. Так что, может быть, Бомба еще сработает правильно, на твёрдую двойку.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу