Леонид Немцев

Неизвестность

Алексей Слаповский
Неизвестность

Другие книги автора

Немое письмо

История семьи, семейная сага – не такой уж редкий жанр. Естественно, что в нём преобладает дух истории и родовой мифологии. Сам этот жанр призван оспорить Фукуяму с его «Концом истории». Ветхий завет открывает историю и рождает множество подражаний.

Как выстраивается семейная сага в художественном плане? Характерная семья с характерной фамилией, каждый – представитель эпохи в её нерве – типичном или поэтическом. Однако, род – это ещё и высший замысел, ключ к которому находится у пращура, ставшего родовым Богом.

Современная мифология в состоянии краха, родовое сознание совсем гибнет под напором романического индивидуализма. Так и рождаются романы вырождения, все эти Буденброки, Форсайты, Сарторисы, Буэндиа и т.д.

В связи с новым произведением Слаповского вспоминается роман Павла Крусанова «Ночь внутри». Семья Зотовых будто проклята за какое прегрешение предка, как род Атридов. Автору удаётся создать жгучее ожидание: когда, кто из них проживёт обычную нормальную жизнь? Судьба заражена чернотой, она корежит и ломает каждое новое поколение.

В таких романах раскрываются какие-то существенные черты исторического процесса. Ведь интересными становятся не только жертвы, а само устройство «красного колеса», сами его зубчики и приводящий в движение механизм.

В русской литературе есть попытки создания романа угасания дворянского рода. Но куда проще дать собрание бледных личностей, рожденных, чтобы исчезнуть. И у Алексея Слаповского первый же представитель с 1917 года оказывается в проигрышной позиции. Уже нет какого-то сильного корня, нет истока и уже сразу же – нечему угасать.

Дневник Николая Тимофеевича Смирнова, бывшего писаря, потерявшего руку, но привыкшего к письму, - это сразу дневник, берущий самую жалостную ноту. Стилизован он с изрядным мастерством: язык Николая избыточно простонародный, такой ответ дедушки Ваньке Жукову, но с интонациями Йоды. А чаще не Йоды, а ближневосточной женщины, заменяющей средний род женским («на меня напала равнодушия»). Николай, потеряв руку, начинает терять родственников, быстрее, чем однополчан под артобстрелом. Он как раз попадает под колеса бандитизма и продразверстки. Уходит к партизанам. Возвращается домой с золотом. Живёт с двумя женщинами, которые воюют друг с другом. Писатель Николай никудышный, все интересные моменты проговаривает под нос. Писарь, Акакий Акакиевич, что с него возьмешь. Но и автор почему-то ему потворствует.

Голод кончился, жизнь стала налаживаться при НЭПе. Рабфак. Николай часто говорит с сожительницей «на тему окружающей жизни». Но и духовидческой чуткости у него нет, так что Платоновым и не пахнет. Жанр документа быстро надоедает, за перечислением фактов ничего нет. Одна отрада – появляются стихи, как в книжках Дениса Осокина, а потом и немецкие фразы. Николай попадает в немецкий городок, повествование, действительно, наливается соком, появляется беллетристика. «Обида была потому, что наши избы, не говоря про дворы, много хуже и неприглядней. А у немцев дома добротные и стоят на высокой каменной кладке, получается, как два этажа, заборы ровные, повдоль улиц канавки для воды и даже дорожки из досок, как в городе».

И всё-таки не сильно оживленное повествование. Всё идет по канве самого скучного учебника: сначала улучшение, потом чистка рядов, раскулачивание, репрессии. Я понимаю, почему скука разводится в учебнике: чтобы отпало желание возвращаться к этим темам, чтобы не возник интерес, чтобы ушла страсть к поиску и сравнению. А зачем это делается в прозе одного из известных писателей, я не понимаю.

Потом Николай созд(а-а-а-а-а)л общество ОСОАВИАХИМ, то есть Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству, и стал собирать взносы. Возникает ощущение хитрого сорокинского надругательства. Не для того ли всё это пишется, чтобы у читателя возникло желание как-нибудь изжить эту зудящую швейную машинку. Представьте себе, что вам в руки попадает дневник из прошлого, а там все сведения совпадают с газетной информацией и официальными сводками. Ровно. Никаких. Дополнений. И. Никакой работы. Воображения. Николай пишет письмо Сталину. Все зачеркивания воспроизводятся, что является перспективным приёмом. «После метели приехал с РИКА уполномоченный Савочкин с отрядом, тоже бывший бандит и эсер, но был и красноармеец, он собрал собрание и ругался на несдачу сельхозналога и самообложения».  Донос на Савочкина из письма вымаран, зато на женщин возложена вся вина: это их надо кормить, и думают они только о семейных проблемах, а не о светлом Будущем. Не хочется даже думать, как Сталин отреагировал бы на эту писанину. Впрочем, позорные мысли уже возникали.

Съездив в Германию в 36 году, Николай уже знает, как клеймить фашистский порядок. Начинается 37-ой, он ждет конца.

По всем фактам, это фальсификация. Доверие к языку отсутствует. Примет какого-то говора нет, а ошибки в письме, вообще-то, связаны не с оригинальной безграмотностью, а с речевой практикой. Историю Николай знает загодя, альтернативные или темные места игнорирует.

Следующий корреспондент – Владимир Смирнов. Ох, какая же это нудная «Пионерская зорька». Начисто надо забыть, что искусство – волшебный фонарь, подсвечивающий совсем не то, что видно сначала. Владимир Смирнов – уже почти писатель, он отправляет Островскому свой рассказ на испанскую тему. Но писатель пионерский, он ничего не подсвечивает.

Приходится убедиться, что Владимир Сорокин совершенно точно вывел логику советского стиля. И нудность, одноплановость, бедность такой литературы неизбежно приводит к блуду и садизму. Поскольку Слаповский удалил из текста задор, вовлеченность, мальчишескую доверчивость, и не добавил ничего от себя, это провоцирует открыть какой-нибудь реально существующий пионерский журнал и… даже порадоваться, что в нем есть неожиданные словосочетания, хлесткая риторика и живость. Возможно, автор и задумал петь так плохо и так долго, чтобы старые песни, в самом деле, уже казались песнями о главном?

В 60-е годы появляется какая-то шутливость в стиле Вити Малеева. Но ведь, опять-таки, лучше почитать прозу Николая Носова, а не его отростки.

В общем, следующие поколения несут в себе свой вариант «ночи внутри» - дикую патологическую бездарность. Они бездарно любят и делают аборты. Бездарно создают кооперативы и продают древние иконы. Бездарно пьют и бездарно работают, лабают и халтурят.

Интонация Сорокина преследует, как ночной кошмар: «Когти собаки стучат по дереву громко. Давно пора их остричь. Остричь их давно пора. Их пора давно остричь. Пора их остричь давно».

Вся накипь это человеческой бездарности приводит нас к теме аутизма. И это просто нечестно! Сейчас говорят, что аутизм распространяется со скоростью эпидемии, его разновидностей и проявлений становится всё больше. Но думать, что виной этому является генетическая бездарность, - нечестно и стыдно.

Примеры развития стиля, языка, темы можно привести в таком виде: «…от нее немного пахло вином.
Это обнадеживало.
— И что с ней случилось, с той Верой? — спросила она.
— Да ничего. Осталась в прошлом.
— Все там будем.

Фраза не из заурядных, я обнадежился еще больше».

Мы понимаем, что фраза «все там будем» - из самых, самых невыносимо, беспросветно заурядных. Но в мире, созданном терпеливым пером Слаповского, под пение его Музы фирмы «Зингер», эта фраза, в самом деле, потрясающе нова. Николай-вот до такого философского обобщения не поднимался.

В конце Глеб пишет письмо отцу через Интернет. И всё-таки в этой семье потрясающая страсть к письму. Это у них от Николая, ему, хоть и оторвало руку в Имперскую войну, но писать он был мастак, очень любил это дело. Так вот, Глеб пишет отцу длиннющее письмо о том, как он любит Марию. Такое длинное, будто это не мэйл, а «Лейла и Меджнун». И конец письма совпадает с концовкой всего «романа века». Вот это вожделенное окончание.

«Ты не поверишь но, я не успел отправить тебе письмо. Отправляю сейчас, но уже с другим событием. Я сидел тут и писал тебе письмо. И ты не поверишь я как раз тебе пишу про Марию и тут как раз в это самое время пришли мама, Анатолий, ее мама и Мария. Они сейчас сидят на кухне и что то говорят. А мы сидим рядом с Марией и я такой счастливый что, мне больше ничего не надо. То есть сейчас не сидим, я быстро дописываю письмо и отправлю. И опять сяду с ней».

Вы понимаете, что это? Ему так важно сидеть с Марией, что он бросается дописывать письмо. Величайшее исследование шизотипической графомании. Письмо важнее любви, правды, поэзии, вымысла, чуда и смысла. Письмо ни от чего. Письмо не от худа, и не от добра. Самое загадочное письмо на свете, менее поддающееся разгадке, чем узелковое письмо кипу или кохау ронго-ронго острова Пасхи. В манускрипте Войнича меньше загадок, чем в этом потрясающем «романе века».

Какой чудесный, спасительный персонаж – Мария!
Неужели у неё с Глебом будут грамотные дети?

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу