Сезон 2017 года завершен

новый сезон стартует в январе 2018

Леонид Немцев

Тобол. Много званых

Алексей Иванов
Тобол. Много званых

Другие книги автора

Огромный… поворот руля

Роман-пеплум «Тобол» - грандиозное зрелище и, безусловно, событие для отечественной литературы. То, что роман «недописан» и что в нём нет определенного протагониста – вовсе не является недостатками. В этом случае о недостатках и говорить стыдно. Весь «Тобол» - это настолько завораживающее огромное кружение слоистого языка, шаманского ритма, небесных сфер и трехсотлетней истории, что недостатки, подозрения и критическая точка зрения должны перемалываться в пыль такими жерновами, которые внушат уважение самым предвзятым задирам. 

Вот то, к чему призывает Мандельштам в «Сумерках свободы», воплощенное в строгом и серьезном искусстве: «Ну что ж попробуем огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля».

Но неуклюжим этот поворот назвать не получится. Нет главного героя (хотя удельный вес князя Гагарина всё-таки перевешивает и организует форму), но несколько десятков действующих персонажей представлены как на ладони. Роман разбит на небольшие главки, наполненные концентрированным содержанием. Линии романа развиваются поочередно, сплетаются, пересекаются – всё это отменно отлажено, ничего не запутано и звучит как самая настоящая симфония (в отличие от мелодий, которые наигрываются одним пальцем). Герои прописаны так, как умел, наверное, только Лев Толстой. Не приходится напрягаться и припоминать, кто это: с первого появления герой интересен и каждый раз немедленно узнаётся – и не по краплёным приёмам, а – как положено в настоящей прозе – по речи, по роли, по окружающему пространству. 

Как у Льва Толстого, у Алексея Иванова нет ироничности в фигуре автора-повествователя. Обычно без неё трудно обойтись, обычно она приобретает форму нечеловечески искажённой гримасы (люди так выглядеть не могут, но авторы в своих книгах – очень часто) или хотя бы обаятельной чеховской улыбки. Художественная вселенная и все её законы определяются только фигурой автора, которого Набоков называет «антропоморфным божеством» и к кому иногда обращаются его герои. Автор – это создатель своего мира, и только от него зависит, насколько в итоге этот мир будет похож на наш. Потому что и наш мир мы воспринимает в силу того, какого «автора» над собой чувствуем. 

Алексей Иванов не просто отважно серьезен, у него настоящие высокие задачи, эта серьезность – не поза и не выбор. Другое дело, что он не настолько, как Лев Толстой, озабочен созданием своей философии, но свой миф он создать способен. Герои «Тобола» мало рефлексируют, что нормально для региона Великой Тартарии петровских времен. Но над ними есть мистическая воля судьбы, совершенно шекспировский гул времени. 

Неуклюжести нет и в исполнении каждой отдельной главы. По стилю они очень близки к стихотворениям в прозе. Близки не нарочитой поэтичностью – этого нет. У Иванова, кажется, есть ещё одна счастливая толстовская черта: метафоры, аллитерации, красивейшие моменты возникают без специального старания – как результат статистической возможности в труде такого напряжения. Поэзия здесь – не удачная находка, не грибочек в засушливом лесу, а сам принцип авторского мышления. Так вот, стиль каждой главы подобен по энергии на стихотворения в прозе Алоизиуса Бертрана (создателя жанра), а это до сих пор – эталон. Вот Бертран: «Каменщик Абраам Кнюпфер, с мастерком в руке, распевает, взгромоздясь на воздушные леса – так высоко, что может прочесть готическую надпись на большом колоколе, в то время как под ногами у него – церковь, окруженная тридцатью аркбутанами, и город с его тридцатью церквами. Он видит, как потоки воды сбегают по черепицам и каменные чудища изрыгают их в темную бездну галерей, башенок, окон, парусов, колоколенок, крыш и балок, где серым пятном выделяется неподвижное продолговатое крыло ястреба».

Вот Алексей Иванов (наугад): «Улицы Бухарской слободы были разметены от снега и выровнены, утоптанные проулки посыпаны песком. Знакомые бухарцы и татары снимали малахаи и кланялись Семёну Ульяновичу. Навстречу попалась азиатская волокуша — жёсткий кожаный полукузов без полозьев. Погонщик в стёганом зимнем халате вёл верблюда, навьюченного длинными тонкими жердинами».

Эта концентрация стиля проявляется и в каждой реплике: они ёмко, живо, аутентично характеризуют персонажей и двигают сюжет. Здесь нет пресловутого разделения прозы на описания и диалоги – всё пронизано одной движущей силой.  

Наверное, важнейшим проявлением поэзии является щедрость, которая никак не мешает краткости. Редкая и незнакомая лексика никак не нарушает понимание текста. Иванов очень любит описывать повозки (это – самый важный для него способ создания местного колорита), снедь, народы и т.д., но поскольку всё это движется, обладает вкусом, дышит – всегда понятно, о чем идёт речь. 

Почти в каждую такую главку приходится влюбляться как в законченное и самостоятельное произведение. Так что информация о том, что перед нами только Первая книга романа, в данном случае не обделяет нас, а только радует. 

И скрипучим этот поворот руля назвать нельзя.  Это тот случай, когда стиль захватывает и подчиняет себе все элементы текста. Каждый момент повествования важен, нельзя отличить удачное от скучного, всё прочитывается с азартом и увлеченностью. Это именно такая книга, в которую можно провалиться на несколько дней, а потом ещё и жить в её ритме, вспоминая смолистую густую тишину и потрескивание созревающих кедровых шишек. Конечно, такими были и предыдущие шедевры – особенно «Золото бунта». Но если кому-то показалось, что автор решил передохнуть, - он ошибается. 

По своему стилистическому упорству Алексей Иванов похож на Баха. Они не увлекаются попутными радостями, не зависают на отдельных находках. Они до конца доигрывают поставленную перед собой задачу, волевым усилием доводят музыкальную тему до конца. Скупо, но от этого не менее грандиозно, так как следуют величию замысла и смотрят на себя и свою работу с точки зрения вечности.

Формально этот замысел показывает нам приход империи в дремучую Сибирь в лице губернатора Матвея Петровича Гагарина, который захватывает её у природы, у местной магии, у средневекового торгового и промыслового мышления. Фактически – это замысел захватывает своего автора художественной мощью и, наверное, мог бы вдохновить и нас, современников, воодушевиться этими краями сегодня. Алексею Иванову удаётся показать то, что является вожделенной мечтой чуть ли не всего мира – Сибирь как край нереализованных возможностей и духовного возрождения государства. 

Поэтому нет ничего удивительного и в творческой победе. Автор возвышается над разными типами современной культурной личности (как князь Гагарин становится сильнее тех, кого называют в романе «московскими воротилами»), то есть над централизованной, во многом нечестной и вполне застойной культурой. Это энергия свежая, могучая, совершенно не зависимая от сложившихся правил ведения «дел». 

«Что поделать, ежели он обрёл родину здесь, а не в вотчинах и не в столичных имениях. Здесь его поприще и его держава… его душе нужны эти великие просторы, потому что суть его души — дерзость. Он подгрёб под свою руку всё, что есть в Сибири: таможни и гостиные дворы, пушные ярмарки и комендантские канцелярии. Его враги повержены. Его торговые караваны сквозь леса и степи упрямо пробираются в сказочный Китай. Его войско готовится идти войной на грозную степь. Его монахи в дебрях крестят инородцев и сжигают идолов на капищах. Он строит собственный кремль. Он взял себе такую власть, какой не имели ни славный Ермак, ни коварный хан Кучум. Такого своеволия не ведали ни хитроумные воеводы, ни могущественный Сибирский приказ. Он, Матвей Гагарин, князь от колена Рюрика, — царь Сибири». 

Эту книгу, этот поворот руля обязательно надо попробовать и даже можно планировать неоднократное перечитывание, потому что многое захочется отведать подробнее, а сам поворот руля что-то делает с сознанием, по крайней мере, доказывает движение мощной и серьезной силы в современной литературе, хотя мы и привыкли думать, что в ней ничего не происходит. 

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу