Сезон 2017 года завершен

новый сезон стартует в январе 2018

Леонид Немцев

Головастик и святые

Андрей Филимонов
Головастик и святые

Другие книги автора

Особенности национальной эротики

Гротескная повесть «Головастик и святые» сначала читается весело, потом неудомённо. Слишком ловким и скользящим является стиль автора, он с обманчивой лихостью везёт до самого конца и кажется, что никакой особой идеи за этим нет. Это как раз тот случай, когда луковицу надо почистить, и под шелухой первого поверхностного чтения может проступить горькая плоть авторского замысла. Со вторым планом и расчетом на перечитывание сегодня какая-то беда. (Хотя я не представляю, чтобы без этих условий книга могла иметь ценность.) То, что Андрей Филимонов оказался не таким простым автором, каким казался при первом взгляде, - это очень похвально. 

Сюжетная вертикаль кажется бесхитростной, но себе на уме. Деревня Бездорожная была основана братьями-разбойниками, которые сражались с восьмируким богом. Мифологическое, вполне реалистичное вступление закладывает фундамент художественного пространства, похожего на символическую и заархивированную Россию. Тут есть возможность для разного рода недоразумений с родственными соседями, что, по сути, выливается в очень отчетливую и жестокую метафору современного конфликта в Донецком бассейне. Хотя место не локализуется точно. Сибирь (очень размыто), соседнее Пудино (очень понятно). По духу – это центральная Сибирь, по намекам – западные окраины. В исторических сведениях много грязи, крови и жестокости. Ближайшие соседи считают наших героев мертвяками (как и положено в любом нормальном мифологическом сознании, когда миры четко разделены: мы жизнь, они смерть; мы говорим, они немы). 

По содержанию мир героев-небожителей довольно поспешно заваливается в сторону «Особенностей русской охоты», не потому, что здесь каким-то особым образом пьют (тут всё делают особенным образом), а потому что основное состояние этого мира – абсурдный и условно-русский колорит. В конце концов, наевшиеся оладий герои едут в соседнее село Речь Посполитая на танке (точнее, БМП). Тут, кстати, можно лицезреть точку первого раздела Польши между Пруссией, Австрией и Россией.  

А по горизонтальному срезу мы видим симпатичных героев-чудиков. Но шукшинского сочувствия здесь мало. Это странные герои в странных обстоятельствах. Кого точно нельзя не вспомнить в связи с этой книгой, так это Войновича. Разве что герои не открывают абсурд и эрос, а прочно в нём укоренены. Если взглянуть на них со стороны, вынести точку зрения за пределы их ограниченной мифологии, то да, точно – мертвяки. Приходится снова поднатужиться и заносить точку зрения обратно. 

Сверхдинамичным текст делает множество рассказчиков. Право голоса передаётся от главы к главе разным персонажам, при этом их идентификация становится особой игрой, не слишком сложной. Основная поэтическая струна у Андрея Филимонова – мимоходом возникающие фразы парадоксального свойства. 

«У Седьмого была астма, из-за которой он по весне дышал так, будто втягивал воздух через подушку. Поэт-Леонид сказал на это, что болезнью надо дорожить.

— Она принадлежит тебе, как собака или морская свинка. Ты должен заботиться о ней и никому никогда не отдавать.

— Никто и не возьмет.

— Ошибаешься! Знаешь, сколько раз у меня воровали грипп? Я со счета сбился. Не успеешь завести — уже свистнули».

Крохотные главки мало что успевают в себя вместить, но подразумевают продолжение и перетекают дальше. Иногда они напоминают крохотные книги Дениса Осокина, но не мистицизмом или поэзией, а откровенным эротизмом. Нельзя сказать, что незатейливым. В рассказе «Кайф 2.0», где есть типично деревенские понятия «групповуха» и «вштыривал», рассказывается об опыте натягивания рассказчицы на мужнину культю наподобие перчатки. 

Эта рассказчица, супруга заглавного героя Головастика, впрочем, один из самых симпатичных персонажей. Любопытна сцена, когда она даёт ночлег и кормит завтраком католического священника, при этом воспринимает все его слова с непосредственным удивлением и чисто русской доброжелательностью. Вот-вот – из русской приветливости, чтобы порадовать гостя – перейдет в Римскую веру.  

Есть ещё особенность мастерства автора – ловкая, как у фокусника, грация. Детали, подробности, смыслы не расцветают последовательно, а неожиданно выстреливают, возникают в цилиндре, выпархивают из рукава. Не понятно, когда закончился один фокус и начался другой, автор очень торопится, чтобы мы не устали. 

Деревенской, исторической и магической эту прозу назвать трудно. Это игра в шизофреническую реальность, где, например, возникает Поэт, наказанный за тунеядство (он бормочет «чай-мочай, кофе-моркофе»), а в наборе фраз может возникнуть «географ, который злобно пинает глобус в пустом кабинете». Реальность из смысловых обрывков, роящихся в воздухе нашей общей смутной культуры. Эти обрывки повторяются по принципу эхолалии и встраиваются в текст. Наверное, так и играет сольную партию основная юмористическая струна отечественной прозы. (Но на одной струне обычно играют не от избытка, а от безделья). 

Вот и кажется, что все уже понятно и вполне уложилось в просьбу к рассказчику на заключительных поминках: «Ну, знаешь, люди думают, деревня — это ужас, ужас. А ты возьми и выкрути как-нибудь повеселее, типа «а жизнь продолжается». Не надо всяких наших баек из склепа. Кто тебе поверит? Скажут — бред наркомана». 

И скажут, запросто, как не сказать? 

Остаётся некоторая тревога за адекватное восприятие текста. Речь летящая, но очень густо насыщенная разного рода подозрениями. Слишком эпичным кажется размах этой истории. Я упомянул географа с глобусом. Мы понимаем, кто что пропил... Эхолалия. Но при внимательном рассмотрении видно, что эта фраза возникает в связи с темой Третьей мировой войны и, наверное, протягивает аллюзию от романа Алексея Иванова к акробатической сцене с Гитлером в исполнении Чарли Чаплина. А это уже красиво! Местные перепевы выходят на уровень общекультурных околичностей. 

Немил и Некрас, основавшие деревню, ведут себя как первые культурные герои, освобождающие космическое пространство от хтонической нечисти. И в итоге основанием жилого места становится смерть одного брата от руки другого. Это четкая аллюзия на Ромула и Рема. 

Конец повести – похороны и поминки погибших «героев». Погибших в реальных военных действиях, густо приправленных абсурдом и скоморошеством. Отдалённо напоминает похороны Гектора и Ахилла, чем заканчивается «Илиада». 

И да, здесь множество персонажей, находящихся под подозрением, что они не люди, а небожители. Святыми, с христианской точки зрения, они не являются. Но у всех есть какой-то мифологический флёр (вполне оправданный с бытовой точки зрения, когда речь идёт о совершенно неуправляемых персонажах в замкнутом пространстве). 

«— Хватит гнать, сказочник, — говорит Кочерыжка. — Тебе уже за сраку лет. Ты в каком мире живешь?

— Вот в этом.

— И кругом тебя боги?

— Со всех сторон. Смотри, рядом с Шерло́ком стоит Любка, дылда, она богиня из Смолокуровки. Отвечает за изобилие и плодородие. <…> Смотри дальше. Борода — бог техники. Он в два счета оживляет любую железяку. Пацаны его — знахари, мертвого из-под земли подымут. Про деда Героя молчу. Сама знаешь — любовник реки. Седьмой — бог фантазии, которому наш мир только мерещится. Скелеты эти в мешках, сестры-монашки, они тоже не мертвые». 

Отец – бог войны – советует дочери родить заново погибшего на самолёте Кончаловского. «Ясно же, - говорит повествователь, - что у нее в голове прямо сейчас произошло непорочное зачатие божественного летчика». 

Конечно, все постепенно узнаваемые мотивы и их детали гротескно переворачиваются, и нельзя сказать, что автор в этой работе соблюдает хороший вкус. Но кто сейчас знает, что это такое? Дело не в непристойном ключе. Хороший вкус предполагает, будто книга пишется ради каких-то целей, которые, как минимум, чуть выше наших голов. Что это не вещь сама по себе, а предчувствие лучшей мысли или развития. 

Лук мы очистили, но он не пробирает до слёз. В итоге перед нами богатый эпос, очень талантливо пропетый в манере частушек.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу