Сезон 2017 года завершен

новый сезон стартует в январе 2018

Наташа Романова

Головастик и святые

Андрей Филимонов
Головастик и святые

Другие книги автора

Овод в стаде козлобаранов

По аннотации о книге А. Филимонова создается неверное впечатление. Цитата «В далекой российской деревушке, которая называется Бездорожная, «люди живут мечтательно» вырвана из контекста, поэтому читатель может подумать, что это какое-то очередное «задушевное» сюсюканье про «мечтательный» русский народ с поэтической душой и т. п. Сейчас по идеологическим причинам в моду вошло посконное зоонародничество и, судя по публикациям в толстых журналах и премиальным спискам, скоро грозит стать мейнстримом. Однако флэшбэк со слюнявым сельским наивом не состоялся – его тут же развеяла конкретика: «У 70-летней Матрешки всю жизнь была мечта насрать мужу на лысину». Причем осуществление этой мечты произошло с борта самодельного летательного аппарата под управлением местного Кулибина – сельского киномеханика-трансвестита, своими руками соорудившего данный агрегат, который, в свою очередь, сработал напоследок в качестве смертоносного снаряда, на раз уничтожившего вражескую группировку «пудинцев» с соседнего села.

Читателя ожидает множество неожиданных сюжетных кульбитов, сплав эпоса, шаманских поговорок, поверий и заклинаний с каверами бродячих арестантских тем, мифы и сказы вперемежку с некрореализмом и фантасмагорическим гротеском, отсылками прямиком к девятому кругу Дантова ада. Глава о спецпоселенцах, которых в 4-й год первой пятилетки вывезли на остров умирать страшной смертью, кажется, пробует читателя на прочность, насколько глубоко он способен спуститься в исследование человеческого ужаса. Разумеется, русская реальность куда страшнее больших и малых жанров русского фольклора, но здесь мы не найдем ни эпического пафоса, ни обличительной гуманистической риторики, поскольку для всех этих целей необходимо, прежде всего, отсутствие дистанции. Здесь же автор предельно дистанцирован в личных позициях и эмоциях, не требуется ему при этом и читательское соучастие. На самом деле автору и не следует слишком уж заботиться о читателях – эта озабоченность всегда видна и всегда даже в малых дозах чрезмерна. 

Домашнего подростка среднего школьного возраста сначала лишили родителей, а после в холодном телячьем вагоне повезли по этапу прямиком в ад, где нет ни сухого места, ни укрытия, ни огня, ни еды, только холод, голод и смерть, бывшие люди, в одночасье превратившиеся в людоедов, и обглоданные трупы. Так вот, на одном из этих трупов он сплавляется по реке к другому берегу, где, вероятно, есть жизнь.

«Он лежал на животе старика, держась одной рукой за выпирающие ребра, а другой греб к берегу, где светились человеческие домики. Старик оказался очень удобным плавсредством, потому что почти ничего не весил, представляя собой обтянутый кожей скелет с небольшим остатком внутренностей… мальчик наблюдал их [рыб] зубастые пасти, но ему было ничуть не страшно, как будто, пересекая реку, он сдавал последнюю норму ГТО, после которой человеку можно все».

В этой истории стирается грань между человеческим и нечеловеческим, между жутковатым мифом и еще более страшной реальностью. И это, наверное, один из наиболее интересных способов сказать еще что-то новое о человеческой природе, о которой, кажется, в литературе сказано уже и так достаточно всего.

Сказово-мифологическое начало книги без особых церемоний переходит в действие, происходящее в 90-е годы прошлого века: честного следователя, в наказание отпилив циркулярной пилой правую руку, которой он пытался бороться за правду, ссылают в глухую таежную деревню Бездорожная, над которой гордо реет киномеханик Кончаловский на самодельном самолете, а по узкоколейке громыхает передвижная кровать-саморез, изобретенная «тупыми злыднями» пудинцами с соседней деревни: «Берут панцирную кровать на колесиках, под сетку вешают бензопилу. Ставят это чудище на рельсы, заводят мотор… торчащая пила, как хер моржовый, на ходу кромсает деревья, упавшие поперек дороги… А бывает, что и человека…».

Вообще надо сказать, что похождения обывателей мифического Бездорожья время от времени сопровождает специфический нойзовый саундтрек: скрипы, скрежет, шорох, шелест и гул, исходящий от всякой допотопной придурочной чудо-техники типа этой кровати и самодельного летательного аппарата. Но даже не обязательно изобретать что-то из ряда вон выходящее по идиотизму: вполне себе сойдет, заняв достойное место в этом ряду, и старый советский кривозубый кинопроектор, жующий пленку, мешая тем самым дрочить матросам на фильмах «до 16-ти». Из всех искусств для нас, конечно, важнейшим является кино, поэтому киномеханик с заслуженной фамилией Кончаловский поступил вот так: «Собрал обрезки голых баб из разных кинофильмов, склеил их между собой на станке. Картина получилась короткая, но сильная. Зрители кончали на третьей минуте […] Вот за эти киносеансы, проходившие с аншлагом […] и прозвали нашего односельчанина Кончаловским».

Анекдотов, подобных этому, тут предостаточно. Все они, как того и требуют, грубо говоря, низовые темы, у нормальных здоровых людей с чувством юмора вызывают смех. Потому что как раз именно для этого и существуют подобные сюжеты. Вот мне, например, показалось очень смешным, как древний дед ради знакомства с молодой девушкой показывает ей журнал с порнухой, при этом хватает ее за жопу, а тут входит молодой муж. В принципе это не что иное как протоанекдот типа «приехал муж из командировки» или «русский, еврей и американец пошли в публичный дом». Но здесь данная история не вызывает ни досады, ни чувства неловкости за замшелую приевшуюся шутку, оттого что нарушена формула, образовалось другое вещество: индифферентный химический элемент «сосед», «любовник» заменен агрессивным реагентом «Дед-Герой».

Скрип, скрежет, шорох, гул, исходящий от механизмов чудо-техники в сочетании с райком и балаганом в поэтике данного произведения образуют довольно причудливый скомороший стимпанк. Притом все это как-то монтируется со сценами в духе графа Уголино Герардеска, пожирающего трупы своих довольно взрослых уже детей, а заодно и племянников в Башне Голода. Поэт Данте Алигьери поместил этого деятеля в 9-й круг своего ада – то есть ниже падать уже некуда, только суровая практика первых пятилеток показала, что есть куда. Про Данте и графа Уголино, доведенного до инцестоканнибализма, лично я узнала из детского альманаха «Круглый год» за 1965 г.: там были незабываемые иллюстрации Гюстава Доре, где среди ледяных остроконечных глыб сидели и полулежали взрослые голые парни, которых должен вскоре сожрать, когда они умрут, их голодный отец. История о спецпоселенцах, где еще живые пытались грызть «сырых мертвецов», хоть и отсылает прямо туда – к Данту и Доре, здесь по сути является таким же анекдотом, только страшным, и рассказывается с характерной для данного жанра интонацией. Так же увлекательно рассказывал один участник событий, например, о том, как в войну наша детвора каталась с горки на обледеневших трупах фрицев, а другой автор вторил ему в историческом эпосе «Архипелаг ГУЛАГ».

«Чья бы сторона ни взяла верх – страха или ненависти, – в любом случае наступит жопа»: вот простая формула любой аллегорической вражды и войны – «Новороссии с фашистскими карателями» или пудинцев, «тупым хуем деланных», с соседней деревней – разницы нет никакой. Но главным героем здесь все же является милиционер, выступающий «в роли овода в стаде козлобаранов», а авторской удачей – отсутствие у всех героев моральных ценностей, и, как следствие, отсутствие и каких-либо нравоучений. За эту дистанцированную позицию, на мой взгляд, автору можно позволить и некоторую неструктурированность текста, и небрежную работу сварочного аппарата на стыке глав: это хоть и бросается в глаза, но, если честно, не особенно раздражает. Во всяком случае, куда меньше, чем свойственные иным произведениям пафос или сатира, которые по определению предполагают отсутствие дистанции между автором и текстом и, как следствие – читателем.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу