Леонид Немцев

Время воды

Валерий Бочков
Время воды

Другие книги автора

Подготовительные курсы к «Введению в веру». Младшая группа

Когда читаешь в аннотации фразу «Часто ли мы задаемся вопросами: что есть Бог и что есть мы?», то берет оторопь. Наверное, в конце 80-х годов эта философская отвага могла украсить книгу (о чем угодно). Но как это выглядит сегодня? Это всё равно, что спросить: А Вы думали когда-нибудь, почему небо синее? Или: А догадался ли кто-нибудь использовать отходы подсолнечных семечек после отжима масла, делать сладости, например? И представьте, если бы кто-нибудь ответил: А что, их как-то можно использовать?

Так разговаривают о Боге в детском саду: воспитатели – только если хотят привлечь детей к какому-то неумелому мероприятию (дождь за окном, дети лишены прогулки и надо их как-то занять); дети – если на них нападет настроение поболтать о чем-нибудь, имитируя взрослую светскость. «У Анны Филимоновой теперь достаточно времени, чтобы поразмышлять над этим». Ну что же, почему нет? Могут быть детские книги о женщинах, почти выходящих на пенсию и оставшихся детьми, даже если они оказываются в постапокалипсическом мире, над которым поднимаются в контрабасе на несколько метров. И есть такое допущение: она никогда не задумывалась… «На всякий случай она иногда даже ставила свечи и украдкой неловко крестилась в каком-нибудь темном углу церкви, на Пасху непременно красила яйца и от случая к случаю невпопад постилась». Но не задумывалась. Так бывает.

Что касается Второго Потопа, то это идея полна роскошных возможностей и самых пронзительных аллюзий. Учитывая первый вопрос аннотации, я буду говорить понятно. В Японии есть такой мультипликатор, которого интересно смотреть и детям, и взрослым, и, наверное, Богу, если бы о нём задумывались. Зовут его Хаяо Миядзаки. И тема Великого Потопа у него появляется в мультфильме «Рыбка Поньо». А есть Исао Такахата, у которого в мультфильме «Панда-копанда» (1972) тоже есть серия о наводнении и путешествии над затонувшей землей. У Миядзаки утонувшие люди продолжают жить под водой, потому что мир непредсказуем и полон разнообразных богов. Жильцы дома для престарелых даже избавляются от ходунков и болезней.

В книге Владимира Бочкова тоже есть этакая ирония в вопросах смерти. Наверное, чтобы не пугать читателей дошкольного возраста: «На сегодняшний день в тираж вышли и все остальные, причем независимо от возраста». Взрослые поймут, что все умерли, а дети не знают слово «тираж». Можно сказать им, что это про книжки. Раньше нельзя было публиковать книжки про Бога, а теперь они все вышли в тираж. Вышли и ушли. И поэтому приходится думать о Боге заново, с самого начала.

Задаётся две темы: а) как управлять контрабасом в условиях стихийного бедствия мирового масштаба (впрочем, контрабас продержался недолго) и б) как думать о Боге? Филимонова к Богу-Сыну претензий не имеет (то есть дальнейшие мысли не о нём.) А вот Бог-Отец у неё ассоциируется с дедом Артемом, который повесился на антоновке. Тут есть существенные претензии. «С тех пор Филимонова не ест яблок, при одном виде у нее перед глазами всплывает перекрученный ремень, белая борода и костистые босые ноги, едва касающиеся острой высокой травы». Вопросы к уроку: дети, а вы с кем ассоциируете Бога-Отца?

Когда за её дом цепляет труп бодлеровской (то есть павшей и разлагающейся) лошади, Филимонова, разумеется, обращается к небу: «- Ну что ты меня мучаешь? Что тебе нужно? - крикнула она, задрав голову». Налаживается односторонняя связь. И, надо заметить, небо не слишком мучает её зрелищем человеческих смертей, щадя в ней сущего ребенка. Тела начнут всплывать чуть позже.

Контрабас только основа плота, он укреплен дверью и сосновыми досками. В плавании выясняется, что Филимонова больше знает о Боге, чем соседский пастор. Она делает предположение: «Может, его просто нет?» И у пастора дрожит подбородок, он даже не берет предложенный апельсин. Хорошо, что она ещё не заговорила с ним о Санта-Клаусе и Зубной Фее.

В сущности, повествование похоже на выживание советского школьника в условиях сказки. Выживет тот, кто проще. Цель у плаванья, скорее, познавательная. Филимонова не объединяется с выжившими. В плаванье её отправило то, что уровень воды поднимается, но пастора и старушку она оставляет в памяти, как вехи личной истории.

Дальше у нашей Робинзонки появляется свой Пятница, глухонемой белобрысый мальчишка. Они ловят рыбу. Отбиваются от стервятников. Попутно она вспоминает своё допотопное прошлое, которое было бы мало интересно, если бы она вдруг не стала одним из выживших в мировой катастрофе. Кто выжил, тот и прав.

Когда Филимонову вылавливает баржа с психами, становится по-настоящему апокалиптично, как во всех подобных историях. И о Боге тут думать не принято. Фрау Ульрика (серийная убийца, мазавшая жертвы медом), имеющая склонность к трибадизму, является фюрером этого мира. Вот у неё и возникают мысли о предначертании, о том, что выжившие спасены не случайно, они избранные. Начинаются беседы в стиле «Морского волка». То есть фрау говорит, а Филимонова в ответ вспоминает молча. В сущности, если о Боге говорит серийный убийца, на этом всё…

В условиях сумасшедшего дома происходить может что угодно. Так и ждёшь, когда героиня сбежит. Начинается восстание психов, она сбегает. Тема Бога звучит нитевидно: Неужели это всё? И – Я не могу выдумать Бога, не знаю, как полюбить!

В бегстве наступает стадия сделки: приведи меня к людям, и я в Тебя поверю. Вместо людей встретились бакен и акула. Филимонова, в сущности, начинает думать, что до сих пор встречавшиеся люди – и есть Бог: «— Господи! — Она подняла лицо. — Ты или садист, или дурак. Оставь меня наконец в покое!» Но разговаривать с ним уже не перестаёт. Когда в её воспоминаниях всплывает дед Артём, убивающий птенца из жалости, тогда наводнение идёт на убыль.

Выводы: Бог-Отец убивает из жалости. Или его нет. Всё разворачивается в стиле обиды атеистов на Бога за то, что его нет. Или других обид. Например, на то, что Он так ничего и не объяснил. В общем, стоит лучше заполнять своё время, чтобы не было времени думать. Видимо, теперь Филимонова найдет, чем заняться. Хотя представлять это совершенно неинтересно.

В довесок автор предлагает отрывок из романа «Обнаженная натура». Отрывок лиричный и неплохой. Но послушайте, как он начинается: «Хочешь, я расскажу тебе, как нас учили рисовать? Обучение классическому рисунку — штука нудная и малоинтересная и начинается оно с правильной заточки карандаша». А мы успели или не успели согласиться? Ладно, уже слушаем…

Карандаши, ватман, унылый натюрморт. Но постепенно всё идёт к открытию обнаженной плоти. Сначала старик. Потом крашеная тетка. Неэротичная. «Сероватые прожилки на парафиновых грудях, куриная кожа дряблой шеи, жирные ляжки и грязные плоские пятки производили скорее обратный эффект». Представить за этим описанием человека сложно, но художнику виднее. «Стоило мне прикоснуться карандашом к бумаге, голая женщина в моем сознании исчезала, и на ее месте появлялась обнаженная натурщица, обращенная ко мне в три четверти. С этого момента Ангелина Павловна превращалась в гармоничную конструкцию из идеальных костей, обтянутых превосходно упругими мышцами. Динамичный поворот торса, сильная шея, горделивая посадка головы, энергичный угол локтя — вот что я видел». По сути, художник преобразует своим видением реальность. Эта тема уже становится интересной. Эстетика воображения художника – это же хороший вопрос, наконец. Уже не для детей, для подростков. Но тема тут же возвращается обратно к заявленной. Мы сразу перескакивает в юношескую влюбленность, для которой художественное мастерство – вопрос не лишний.

Герой влюбляется в новую натурщицу. Это нежное и трепетное повествование. Но он остаётся художником. Любовь открывает целостность обнаженной натуры. И эта целостность не только телесна. И натурщица Лариса ходит в церковь. Герой называет её Саломеей. Любовь к ней сложна, опасна и имеет солоноватый привкус от крови на губах.

Эта часть книгу гораздо живописнее и подлиннее, чем поиски Бога в воде. Герой здесь чуть начитаннее, подробно пересказывает историю Лота. Он освоил первый том Пятикнижия (ну хорошо, о Соломее рассказывается в последнем). А потом не менее подробно читает лекцию по Пьете Микеланджело. (Как хорошо жить в опустошенном мире, где ещё никто ничего не знает.) А тема обнаженной натуры витиевато приводит к образу обнаженной сабли, которую подарил де Голль (!). Ждите продолжения…

Автор вдруг приобретает живописное спокойствие, цепкость взгляда, красочность. «В чернильной топи Москвы-реки отражались маслянистые зигзаги фонарей, в доме на том берегу погасло еще одно окно. Осталось всего два. Всего два на всю темную, точно океанский утес, угольную громаду. По Краснохолмскому мосту, набирая скорость, словно собираясь взлететь, промчался пустой троллейбус. От этого звука и от теплого канифольного света внутри салона меня наполнила тихая радость: да, можно быть уверенным». В таком состоянии уверенным можно быть в любви, в Боге и в чем угодно.

Бедная, бедная Филимонова!

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу