Сезон 2017 года завершен

новый сезон стартует в январе 2018

Алексей Колобродов

На мохнатой спине

Вячеслав Рыбаков
На мохнатой спине

Другие книги автора

С братским ответом

Мне понятно, почему рецензенты книжки Вячеслава Рыбакова («На мохнатой спине», СПб; Лимбус-Пресс, 2016) впадают от нее в легкую оторопь.

Вещь не вне привычных форматов, но даже вне времени, в котором и пухлые романы принято определять одним анонсирующим предложением, а лучше словосочетанием. Подобного с лаконичной и суховатой, в целом мастерской прозой Рыбакова – никак не получается. 

Альтернативная история? Но как раз историческая канва (пакт Молотова-Риббентропа и все, что ему предшествовало в Европе и СССР) дана практически документально, с убедительной имитацией протокольности. Да и аргументация в пользу государственных решений лишена всякого рода геополитической воспаленности и патриотического клекота. Бюрократическая, МИДовская, чуть ироничная деловитость целесообразности.  

Любовный треугольник? Это тоже есть, с мотивами не инцеста, а явления куда более национального – снохачества (главный герой, старый революционер и видный сталинский функционер, влюбляется в девушку собственного сына – сталинского же аса). Звучит в духе костюмированной порнографии, однако ничего подобного: любовная линия проведена нервно и целомудренно, никакого вам даже Фрейда, сплошной Тургенев. А если завершается убийством, то причина, скорее, не в несчастной любви, а в несчастной Польше, пресловутым пактом разорванной надвое и уничтоженной.

Пародия? Если только на знаменитого однофамильца – Анатолия Рыбакова. У того в одном из романов дети-арбатского цикла есть аналогичный хронотоп с пактом – совершенно серая уже публицистическая жвачка, которую и проклятия Сталину не оживляют. Слышится эхо Василия Аксенова – героев «Острова Крым», как и «Мохнатой спины» (кстати, аллюзия на рабочего символистского осла из «Соловьиного сада» Блока) объединяет биографическая нежность к песне «Каховка», есть и иные пересечения… Однако настоящая пародия должна быть, прости Господи, глуповата и коротка, а Рыбаков написал умную вещь.   

Есть в небольшом по объему романе мотивы и семейной драмы, переходящей в мировоззренческий конфликт (государственники vs либералы; и «сталинским стукачом» - как любили обзываться герои горенштейновского «Места» - оказывается глава либерального клана). Любопытны портретные зарисовки – неожиданно оригинален Коба (с набегающей от московских морозов каплей на кончик носа, чисто как у деда Щукаря). Каноническая в советской версии истории роль Ленина парадоксально отведена Георгию Плеханову. Но смущает читателей, конечно, другое. 

Видимо, абсурдистская и карнавальная чересполосица с приметами эпох. Вячеслав Рыбаков смешивает временные пласты – однако явно не для достижения постмодернистского эффекта. Поскольку контекст практически везде бытовой, как бы привычный, на голубом глазу, подмигивает автор. В туруханской ссылке революционеры, взявшись за руки, поют Окуджаву, именно это – «чтоб не пропасть по одиночке», а Москве поздних 30-х цитируют Высоцкого «все извилины заплел». А еще в ЦДЛе играют диджеи и рокеры, видом последних главный герой несколько фраппирован: «готовые к бою лихие музыканты в невообразимых робах, вроде как металлурги у мартенов, в защитных очках на пол-лица, но в галстуках-

Но и сам он ругает англичан «хоббитами хреновыми», то и дело по разным поводам ожидает «кирдык», поминает Евроньюз и Куршавель, фиксирует «Кобу торкнуло»; в курсе ситуаций, когда «вся сеть гудит» и технологий, называемых «кинуть» и «разводилово».         

Постмодернистские приемы, пропущенные через глянцевую журналистику? Здесь уже теплее, тем более, что в романе есть актуальный мессидж, не без мрачноватого изящества артикулированный – о том, что ночные вояжи «черных марусь» вполне себе сочетаются с нарождающимся потребительством и гламурным бытом… Мне представляется, что «На мохнатой спине» автором задумывался как публицистическое высказывание, роман-памфлет, где фантасмагория, сплетни и метафизика несут функцию сугубо служебную, для придания вящей заостренности…

А вот против кого?

Тут самое интересное. 

Рыбаков приписывает Георгию Плеханову известнейший афоризм бр. Стругацких о том, что умные не нужны, а нужны верные (а также оспаривает Михаила Булгакова в характеристике генерала Слащева). Множеству советских интеллигентов роман «Мастер и Маргарита» заменял Библию, а внушительный корпус как бы «фантастики» братьев – всю политическую философию и метафизические склоны и обочины. Рыбаков – человек из стругацких миров, и давно занимается преодолением собственного происхождения. Но – не отказываясь от наследия и не теряя привычных координат и ориентиров. Меняются ценности, эволюционирует мировоззрение – и энергия этих процессов выливается в любопытный результат: преобразовать знакомый мир, придав ему новое направление и свежее ускорение. Не сменив, впрочем, его измерений и логики существования. Собственно, это и называется революцией. 

Прошу прощения за пространную цитату. Вожди в Кремле после подписания пакта, под коньяком:

«И вдруг Коба облизнул пересохшие слипшиеся губы и, не снимая подбородка с руки, трясущимся голосом затянул:

– Первый тайм мы уже отыграли...

Это было так жутко, что у меня волосы встали дыбом. Все оторопели. Коба сидел напротив меня, и я видел: у него мокрые глаза. В первые секунды никто не нашёлся, а может – не решился подхватить, и некоторое время он так и дребезжал в полном одиночестве, точно вытягивал со скрипучего барабана сквозь душные сумерки огромного кабинета светлую хлипкую проволоку канатоходца, вот-вот готовую лопнуть:

– И одно лишь сумели понять...

Клим приосанился и храбро вступил надтреснутым баском, точно подросток, у которого ломается голос:

– Ничто на земле не проходит бесследно,

и юность ушедшая всё же бессмертна...

(…) Рядом со мной Лаврентий мелко встряхнулся, словно вдруг озябнув, и с продирающей до костей тоской тоненько, застенчиво признался нараспев:

– Как молоды мы были, как искрэннэ любили,

как вэрили в сэба..

Я рывком обернулся к нему. Он смотрел в никуда, и мне казалось, в его остановившихся глазах, точно в запущенной рапидом кинохронике несбывшегося, лихорадочно скачут величавые дворцы культуры, светлые корпуса пионерских лагерей, утопающие в кипарисах, просторные НИИ – всё,

что он, доведись ему стать, как смолоду мечталось, архитектором, строил бы, строил и строил.

Чуть громче, чем было бы уместно, молодым бычком заголосил со своего края Никита:

– Мы друзей за ошибки прощали – лишь измены

простить не могли...

Это было уже слишком.

И опять же, видимо, не один я это почувствовал, потому что Анастас вполголоса принялся с невинным видом подстилать кавказский ритм:

– Там-тибитам-тибитам-тибитам...

– Ча-ча-ча, – прикончил я.

Стало тихо. Коба посмотрел на меня, потом на Анастаса, потом снова на меня своими всегда будто неживыми, будто выточенными из янтаря жёлтыми глазами, что сейчас были полны слёз, беспомощно встопорщил усы и сказал:

– Уроды вы. Ничего святого у вас не осталось».

Кто из братьев адресовал бы Рыбакову эту реплику Сталина, гадать не надо. 

Оба.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу