Сезон 2017 года завершен

новый сезон стартует в январе 2018

Леонид Немцев

Улыбка Эммы

Владимир Сотников
Улыбка Эммы

Другие книги автора

Слово, которого нет в тексте

Первое, что успокаивает и привлекает в этой книге – её ставка на нежность. Нежность здесь выступает в роли защитника, заслужившего Звезду Героя, но совершенно равнодушного к наградам. За нежностью стоит поэзия, любовь, чуткость и целый набор ангельских черт, которыми природа одарила двух рассказчиков – отца и сына. 

Роман, как и говорится в аннотации к нему, экзистенциальный – это ответ на вопрос, как выжить: в первом случае, в ужасах войны и последующих последствиях этих ужасов, во втором случае, - в пустоте. Но герои встречают мир не как посторонние для него, а как очнувшиеся в нём при полном сохранении сознания, отменно настроенной чувственности и только лишенные памяти о том, что они должны здесь делать. Отец переживает счастливую опеку высших сил, и бремя его удачливого выживания должно раскрыться в писательском призвании сына.

Сын – совершенный ангел, каким бы, наверное, был бы и отец, если бы не тяготы его эпохи. По сути, сыну приходится смириться с тем, что всё, существовавшее ранее, вело его к писанию прозы. Это и наивно, и умилительно, и самонадеянно, но писательство в романе, в самом деле, - синоним выживания, единственно возможный способ существования, как шахматы для странного Лужина. И писательство здесь – это не только вымучивание из себя пустоты и паника перед белым листом, - одно это было бы совершенно неинтересно. Писательство здесь становится особой настройкой взгляда, дыхания. Гораздо важнее не то, как автор пишет, а как он выходит в город на рассвете, как слушает разговоры прохожих, как настроен на редкую волну счастья. «Однажды после уроков, когда уже все разошлись, я сидел по своему обыкновению один в классе, глядя в окно. Счастливые минуты! Я научился чувствовать себя в себе, как в маленьком сосуде, который находился в пространстве большем — в классе, и класс — в школе, и здание школы — в огромном мире. И я посылал свои молчаливые слова через эти пространства, нанизанные друг на друга, и эхо возвращенного смысла моего нахождения здесь доносилось через вздрагивающее стекло неразличимыми далекими звуками». Так отец посылает свои слова вдаль, а слышит их и возвращает ему, наверное, его сын. Так выглядит улыбка Бога, так она отражается в улыбке учительницы, разделившей это молитвенное бдение в сумраке класса. Так героям даётся постоянное ощущение храма вокруг них, именно это ощущение и обязывает их относиться к словам как к молитвам. 

Эмма – это дочка профессора из занятого русскими войсками города Кремса. Она материализованная душа героя-отца. Именно её отражение предстоит найти герою-сыну в своей современнице. Без этого обретения души ничего невозможно. Смерть Эммы от руки отвергнутого особиста лишает жизнь отца полноты. Тайно пульсирует набоковская тема – воскрешение возлюбленной в себе, в памяти, в способе существования перед её потусторонним взором. В отличие от Чорба, эти нежные и хрупкие герои каким-то образом выполняют свою миссию, и Эмма не только духовно возрождена, она ещё и воскресает в судьбе сына.  

Отец выбирает работу учителя. Однажды он перевоспитал дурного переростка по законам военного времени. Запер дверь в классе стулом и передернул затвор пистолета. Сказал, что есть разрешение отстреливать тех, кто мучает слабых (Коля замучил кошку). Помогло. Стал как шелковый. Очень похоже на вымышленное без помощи настоящих педагогов советское нравоучение: якобы одной только угрозой можно перевоспитать прирожденного психопата. Но в романе таких неубедительных сцен мало и только потому, что мало столкновений с подлинной жестокостью. Нежность к ним не готова, и автор старательно уводит героев от места встречи, как водил по лесу новобранцев командир, позднее расстрелянный. Можно думать, что и Коля не был психопатом, а замучил кошку под влиянием войны, играя в суд над фашистами. Во всяком случае, роман не педагогический и не об объективной реальности, а о реальности внутренней. 

Пронзительное открытие своего «храма», которое делает сын, описано так. «Из подворотни на улицу вышел щенок, посмотрел на снег и забыл о страхе темного двора. Я впервые смотрел глазами другого существа. Сверху падала спокойная легкая радость. Никого не было на улице, и щенок вдруг почувствовал, что охраняет этот видимый мир. Он уселся на задние лапы, как совсем взрослый пес, глянул по сторонам, вверх, как будто определяя, правильное ли место занял. Правильное. Он был в самом центре, один, и все было вокруг. Это одиночество, вдруг написал я. Одиночество, в котором только и появляется связь со всем остальным миром, которое ищешь всю жизнь, и вдруг падающий снег в желтом свете фонарей растворяет взгляд, и ты чувствуешь себя частью всего, что тебя окружает».

Бывают истины, старательно высасываемые из пальца, которые потом обкладываются мешками с песком и маскируются под место, пригодное для жизни, при помощи личных вещей автора, раскиданных так, будто он сам здесь живёт. Но в книге Владимира Сотникова, действительно, делается выбор места для жизни. Оно похоже на социализированную форму аутизма, но так и выглядят поэтические формы существования. 

Здесь очень много таких настоящих мест. Насколько естественен символизм, когда школьник сквозь морозное окно выбирает новогоднюю открытку для одноклассницы Сони! И во второй части осуществлена самая трудная, пожалуй, писательская задача: создание женских образов – в их поэтичности и убедительности, в их нежности и отстраненности. Это совсем не то, что просто запустить в текст кого-то под тегом «она» и предоставить в её распоряжение своё подсознание. Здесь появляется Ася, которая склонна анализировать своё несходство с героем-сыном, которая не чувствует, что они идут в ногу. Эта умница подготовила его к поиску настоящей избранницы. Судьба подстраивает её падение в объятья героя – буквальное падение на качелях из-за ветра, поднявшего её платье выше головы. Это «первое невинное объятье» предотвращает ошибку, и сама Ася говорит ангельским голосом: «Если бы я упала оттуда на землю, то сломала бы тебе всю жизнь»

Не знаю, как это доказать, но вся прозорливость этой героини и эта сцена кажется чем-то прекрасным. Причём красота здесь не свойство литературы – вымысла, шарлатанства, как проговаривался Набоков. Это очень странно – уметь видеть жизненное событие как стихотворение, - но это какой-то особый дар. И он встречается у многих. И он ничуть не меньше умения слагать стихи, просто это два разных умения. Мне кажется, что у Сотникова происходит какое-то небывалое прирожденное наложение двух этих способностей. В чистоте подобных сцен настолько мало каких-либо магических манипуляций автора, что это было бы досадно, если бы не казалось магией самой жизни. Вот о совпадении жизни и слов и думает герой-сын. А это совсем уже не простое писательство, а задача высшего порядка. И она решена – частно, узко, скромно, наивно, бесхитростно, - но она решена! 

Герой говорит о желании не быть собой, перестать чувствовать себя, перейти в световое излучение. Поэзия как отдача, а не желание получать, не так ли? И при этом он не любит подробности, он превращает свой текст в поэтическое сияние. Поэтому этот текст трудно цитировать, но поверьте, что тепло он излучает. 

Герой вкрапляет в текст свое эссе «О счастье». Счастье так же призрачно и справедливо, как весь остальной текст этой бесхитростной книги. «Ожидание высшего момента радости, ожидание у самого ее порога — вот-вот она покажется, уже слышен ее шелест — это и есть счастье. Человек уже открыл рот, чтобы сказать долгожданное и нетерпеливое: «Вот…» — и не успевает этого сказать, восклицание застряло в горле. Некуда это сказать, некуда до конца обратить свое ожидание, которому так и не суждено сбыться…» Предчувствие счастья как высшее проявление поэзии – это знают Гёте и Ольга Седакова. Я очень люблю цитату из «Последних дней Канта» Томаса де Квинси: «Человек никогда не бывает окончательно счастлив, но вот-вот станет». 

Не знаю, можно ли эти вещи объяснить без предварительной настройки слушающего. Да, здесь явные проблемы с педагогикой, проблемы, которые по-своему решали Пушкин, Толстой или Набоков, но здесь нет проблем с поэзией (хотя это слово ни разу не встречается в тексте).  А она величайшая редкость, и даже большая редкость, чем можно себе представить. Иногда поэзию защищают и предчувствуют довольно суровые люди, но, если они знают, что это такое, то они всё равно говорят о её слабости, неочевидности, пугливости. Мы ещё глубже погрузились в мир, где умение расслышать поэзию куда более редкое явление, чем абсолютный музыкальный слух. Поэтому сегодня так много стихов, ведь слух оглушен, говорящий не слышит сам себя и может писать любые слова в любом порядке, следуя правилу андерсоновой табакерки (там, где ничего нет, что-нибудь обязательно заведется, а именно таким образом заводится что угодно, только не поэзия). Набоков создал образ «камеры обскуры» - распространенного вида человеческой слепоты, слепоты работающего зрения и вроде бы здорового рассудка. И он занят тем, что мы не умеем видеть, хотя чаще увлечен сражением за это умение с всеобщей пошлостью. Кажется, Сотников сумел впасть в состояние поэтического слуха как в осознанную невинность, и он не занят борьбой и не занят усилением своего дара. Его умение видеть – не поиск ослепления, а безыскусная данность. Та самая простота, которую проповедует Толстой и которая очень дорого стоит. 

Нет борьбы, но в последней части романа есть трогательный сбор свидетельств чужой слепоты. Там появляются критики, советчики, помощники, и все они думают, что лучше знают, в чем секрет настоящей литературы. Но такой литературы, которую нам открывают, почти что нигде нет. И ей нельзя обучить. Без умения сражаться, без ловкости фехтовальщика, без дерзости – слепота жизни (например, представленная в виде толстой тетки, пускающей газы за то, что ей не дали спирта) становится унылым коллекционированием мусора. Счастливый герой способен перенести эти находки достаточно беззлобно. Но нельзя сказать, что найден удачный литературный баланс между поэзией и слепотой. Есть в литературе такой трюк – красота неэстетичных явлений, как маниловские аккуратные горки пепла на подоконнике или чеховская осетрина с душком из «Дамы с собачкой». Можно сказать, что герой-сын – самородок, он больше получил по наследству, чем от филологических занятий. Но то, что он получил, волшебно, и это больше, чем сила слов. Он сам признается: «Я говорил, как первобытный человек, только правду». 

Первобытный ребенок может выжить только при хорошей опеке. Так случилось в биографии Набокова. Герою-сыну удивительно повезло, и филологически образованная, решительная, видящая насквозь Маша дарится ему самим солнечным светом. Она неправдоподобно тонко чувствует и знает все, что герою давалось с таким трудом. Это и есть воплощение мечты о музе и тайна возрожденного андрогина. 

Удивительно бесхитростной, но опять-таки настоящей остаётся концовка. К герою-сыну приезжает отец, и роман заканчивается на том, что он читает написанное сыном. Конечно, он всё поймет и понадобится платок... Улыбка Эммы сквозит по миру – это то самое предчувствие счастья, легкое дыхание, вечная женственность, шестое чувство, появление ткани, туры и ангелы, тайна прочных пигментов... Это ещё одна метафора поэзии, и она не может быть лишней, она о том, чего только и стоило ждать.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу