Сезон 2017 года завершен

новый сезон стартует в январе 2018

Алексей Колобродов

Эта страна

Фигль-Мигль
Эта страна

Другие книги автора

Воскресение не праздник

Фигль-Мигль – автор с короткой, но яркой литературной биографией и солидной уже библиографией – умеет найти не столько объясняющую, сколько обгоняющую реальность идею, и природе ничего не остается, как подражать Фигль-Миглю. Новый роман «Эта страна» (СПб; Лимбус-Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2017 г.) – очередное и тревожащее тому подтверждение.    

Реальность и реализм, конечно, не тождественны, однако фантасмагорическую «Эту страну» открывает разговор Президента РФ с главой собственной администрации. Аналогично начиналась сугубо реалистичная «Зона затопления» Романа Сенчина, и даже интонации схожи… М-да. 

Радиоактивная мощь идей Николая Федорова – самого интересного из загадочного из титанов русского космизма, создателя «Философии общего дела» - проникала в русскую литературу дискретно, толчками. 

О заинтересованном отношении Достоевского к Федорову хорошо известно. Со Львом Толстым также всё началось с острого взаимного интереса, но потом бородатые классики навсегда разругались, по причине антиклерикализма и диссидентства Толстого. 

А вот дальше надо вести речь о влиянии – все, благодаря Юрию Карабчиевскому, знают про одержимость Владимира Маяковского идеей воскрешения мертвых; вымечтанную ВВМ «лабораторию с тихим химиком» (он даже теорию Эйнштейна рассчитывал к этому делу приспособить). Однако куда более значительно Федоров повлиял на пролетарскую метафизику Андрея Платонова, даже на уровне неповторимого платоновского стиля (любопытно, кстати, что оба земляки, воронежские). 

Затем – по понятным причинам более чем полувековая пауза, в 80-е идеи Фёдорова в клочковатом виде возникали у новоявленных постмодернистов – Виктора Ерофеева и Владимира Сорокина, но тонули в общем эпатаже той назойливой «пирдухи». Однако в начале нулевых (конкретно – 2002-й) появляются два романа, в которых федоровские мотивы интерпретированы на должном и щедром уровне. Забавно, что способы прочтения «Философии общего дела» оппонировали друг другу - «Воскрешение Лазаря» Владимира Шарова наследовало Достоевскому, который полагал еретические мысли Н. Федорова продолжением христианской эсхатологии; Александр Проханов в «Господине Гексогене» сделал «воскрешение отцов» концептуальным стержнем конспирологического и мондиалистского «проекта Суахили». 

Да, еще упомяну «Библиотекаря» Михаила Елизарова, где Федоров предстает не в концентрированном виде, но рассеян в атмосфере романа.

Фигль-Мигль, засучив рукава, объединил (кстати, буду уж говорить об авторе в мужском роде, ладно?) теорию с практикой – то есть, реализует идею воскрешения. Нет, не в инженерно-инновационном смысле, технологий не ждите. Равно как серьезного мотивационного блока – Фигль-Мигль прямо и нагловато (митьковское «а вот так!») постулирует сугубое допущение. Почему для решения проблем современной России воскрешены погибшие в репрессиях 30-х годов (завершающий, растянувшийся на десятилетие этап русской гражданской войны), а не – совершенно не праздный, прежде всего в этическом смысле вопрос – солдаты великой войны или, тем паче, ее мирные жертвы? Погибшие в блокаду? В Бабьем Яру? В Хатыни?.. «Тех цифр не осилим точно»; «давай в существующих границах» - объясняет Фигль-Мигль, и не слишком убедительно. 

Понятно, что это был бы совершенно иной сюжет, и судить художника нужно по законам, им самим (и в рамках конкретного произведения) над собой установленным, но здесь автор, увлеченный сочинением историко-социального романа на федоровских дрожжах, с уклоном в психологию маргинальных групп и штрихпунктирной детективной линией, явно чего-то не додумал. Эмоции, сопровождающая чтение «Этой страны» - восхищение от задумки и раздражение от реализации (не целиком, местами) начинаются именно здесь и неизменно сопровождают разворачивание текста. 

Фигль-Мигль понимает, что в одиночку такой сюжет ему не вытянуть. Дело даже не в порхающих цитатах (Пушкин, Высоцкий, Серебряный век etc) и не в  выворачивании наизнанку подпольных сознаний по известным образцам (Достоевский «Бесов», Горенштейн «Места» и т. д. – у Фигль-Мигля это не просто пугающий реализм, но в хоррор-концентрации, причем без мистики и трипов). Автор явно заворожен двумя произведениями – сходные мотивы, перекличка, а то и прямые параллели угадываются там и сям. Прежде всего, речь о романе Захара Прилепина «Обитель»; Соловки конца 20-х Прилепин назвал «последним аккордом Серебряного века». И явно имел в виду не только изящную словесность, а, скорее, природу СВ, афористично выраженную Александром Эткиндом «Секты – Литература – Революция». В «Этой стране»  соловецкие споры продолжаются в ином антураже, недалеко ушедшем от лагерного; тюрьма – вечный спутник русского литератора и революционера неизменно присутствует вторым планом; Революция перманентна, но не по Троцкому, а по Шигалеву и Верховенскому… Впрочем, иногда «соловецкий» след оказывается ложным – Фигль-Мигль упоминает о Шаламове в 29 году на Соловках, но Варлам Тихонович, действительно впервые арестованный в 1929, первый свой срок отбывал не в СЛОНе, а в Вишерском лагере. 

И второе, принципиальное для «Этой страны», произведение искусства – великолепный и недооцененный в свое время фильм Карена Шахназарова «Город Зеро» 1988 г. – сюрреалистическая (сильное влияние Бунюэля) комедия на темы советской, прежде всего истории – известный левоконсервативный мыслитель Сергей Кара-Мурза увидел в картине Шахназарова тайный код, матрицу перестройки и всего последующего. Городок Филькин «Этой страны» - вполне себе город Зеро «вы никогда не уедете…», да и бродят в его коллективной памяти те же тени провоцирующего подполья – Азеф, Бурцев, Махно…

Надо сказать, с мыслями (даже едва намеченными) в романе всё в порядке; вдруг выясняется, что еще один редкий талант Фигля-Мигля – мастерство отточенной формулировки, которого так не хватает нашей, по разную линию фронта, публицистике. 

Да вот, не угодно ли, хлёстче Пелевина: «Позднесоветский человек – это такая тварь, которая хотела всего лишь колбасы, а умудрилась просрать недра и заводы».

О превращении русской литературы в собственно Россию: «Назавтра сели да поехали, со всеми остановками. Фёдор смотрел в свой планшет, а Саша – в окно, и глаза его увидели бывшие поля (на настоящий момент в России заброшено 42 миллиона гектаров сельхозземель), бесконечно скучный и какой-то ободранный лес, а пуще всего – страницы книг, с которых косился и поглядывал, всегда исподлобья, сумрачный заповедный мир с его непролазной грязью, несчастными лошадьми, изуверством и суевериями, кабаками, враждой и взаимным презрением соседних деревень и шальным, диким, бессмысленным зверством».   

А это о 80-х века двадцатого, которые все мы, кому за сорок, вспоминаем с оттенком стыда:  «Это самое безобразное десятилетие на их памяти, с особенно ядовитым неоном, дутыми сапогами и куртками, начёсами в волосах, пластмассовыми красавицами, болезненной вульгарностью во всём – от трусов до эстрады – и ветром перемен, который уже через несколько лет будет казаться чумным».

Подчас Фигль-Мигль выстреливает афоризмами, на которые у иного писателя ушли бы десятки страниц: «Вы не мертвых воскресили – вы политику воскресили»; «На баррикадах уголовник полезней Плеханова»; «Правда, как Господь Бог, не нуждается в том, чтобы в нее верили или не верили»… Иногда проговаривается вполне очевидное, но у фигль-миглевых персонажей, с их, два этажа вниз, бэкграундом, приобретающее финальное заземление: «вопросы внутренней политики не могут быть важнее национальных интересов».

Словом, с идеями в «Этой стране» всё не столько в ёлочку и клеточку, сколько в десяточку, чего, увы, не скажешь о людях. Дело даже не в том, что персонажи ходульны: рефлексирующий интеллигент, пытающийся жить не по лжи, а живущий по фейсбуку; недобрый чекист, поневоле совершающий благо (забавно, что он заменил русского интеллигента в традиционных для русской литературы сценах «разговор с проституткой»), жуликоватый мэр, чей коррупционный век постфактум оказывается чуть ли не золотым… В конце концов, люди-функции, люди-эманации – и есть непременное свойство политических романов. Проблема в том, что их количество неконтролируемо разрастается, утомляя читателя, они бегают сонмом курьеров из «Ревизора». Ближе к середине фон поглощает не только отдельные лица, но и в мастях – «анархисты», «эсеры», «боевики», «мужики» - путаешься непоправимо, и раздражение приближается к точке закипания. 

Впрочем, в хаотичном размножении персонажей есть занятная рифма с дроблением авторского послания – и здесь я вижу главный смысл «Этой страны». Фигль-Мигль точно и беспощадно обозначает несколько крайне болезненных контрапунктов истории России XX века, мучительную неизжитость диагнозов. А дальше читатель вправе отправиться уже в самостоятельное, скачи не доскачешь, путешествие. В постравматический туризм романного послевкусия. 

И еще одна проблема: прекрасно, когда интеллектуализм, Николай Федоров, Соловки и аккорды, но Фигль-Мигля позиционируют как писателя жанрового и остросюжетного, да, собственно, и он в романе эту претензию заявляет. Тем не менее, отсутствует необходимая для подобной литературы вещь – механическая увлекательность чтения. То есть до конца добраться хочется поскорее, но не с праздничным ожиданием, чьей там свадьбой у них всё разрешиться, а с желанием «пошабашить» - закончить, наконец, трудную и утомительную работу. 

А тут – бац! – сюрприз – «конец первого тома». Согласен с коллегой Владиславом Толстовым, первая реакция – «недоумение». Роман вполне себе завершен; остается предполагать, что во втором томе всю эту реальность придется отправить из пушки в космос, как, собственно, космист-библиотекарь Федоров и планировал.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу