Российская национальная премия

"Национальный бестселлер" - 2018

s

Идет работа Большого жюри

Подробнее

Ежегодная общероссийская литературная премия. Вручается в Санкт-Петербурге за лучшее, по мнению жюри премии, прозаическое произведение,
написанное на русском языке в течение календарного года.

Валентина Живаева

Петровы в гриппе и вокруг него

Алексей Сальников
Петровы в гриппе и вокруг него

Другие книги автора

Алексей Сальников "Петровы в гриппе и вокруг него"

Всякий, кто читает «Петровых», рано или поздно задаётся вопросом: а это на самом деле или нет? Вот этот конкретный эпизод – он происходит в реальности или во сне, в воображении, в гриппозном бреду поочерёдно болеющих героев? Отметим изначальную забавность этого «на самом деле» по отношению к художественной литературе и поговорим о Петровой. Которая, напоминаю, в свободное от работы библиотекарем время режет ножиком неприятных ей мужчин. На самом ли деле эта, в общем, вполне вменяемая во всём остальном женщина, читающая советские детские книжки, проделывает такие штуки?

Конечно, спокойнее думать, что это остроумная метафора регулярного женского бешенства, требующего кровавого выхода. Или фантазия на тему, а как было бы, если бы всё, что мы говорим словами, каждое «Убила бы тебя, урода» немедленно осуществлялось в ближайшей реальности. Если бы нам пришлось реально отвечать за каждое своё слово. Или такое причудливое преломление в параллельном, «кривозеркальном» мире одного из творческих замыслов Петрова, её мужа (автослесаря, на досуге рисующего комиксы): в какой-то момент он решает, что «идея про супер‑героя женщину, которая днем учит детей в начальной школе, а по ночам режет всяких отморозков – это очень плохая идея».

Но даже если всё, предположим, «на самом деле», как же это чудовищно узнаваемо – эта необходимость как-то уживаться со своим внутренним адом и выглядеть нормальным человеком. Эта невозможность противостоять своей сущности и судьбе. И как обнадёживает, что в пространстве этой истории благополучная развязка всё-таки возможна, а зверь насыщается малой кровью. Петрова поджидает очередную жертву и параллельно наблюдает смешную беготню бабушки за маленьким, тепло одетым внуком. И не замечает, как у неё из носа рекой льётся кровь, а в животе исчезает та самая холодная спираль, появление которой всегда было бесспорным признаком очередного приступа.

Старушка со своими стереотипными ужимками кажется Петровой какой-то ненастоящей. А кроха-внук оказывается слишком бдительным: сидя рядом с ней в автобусе, он ощупывает непонятный предмет в её кармане. «Я учитель математики, – соврала Петрова, – у нас так положено, линейку везде с собой таскать».

А ведь и стереотипная старушка могла оказаться здесь не случайно, и тем более внучок, которого она называет странным именем «Ихор». Загадочный Игорь (дух места, злой гений, ангел-хранитель, Серый Волк нашего Петрова) в разговоре с ним, среди прочего, намекает, что достал ему жену «чуть ли не из самого Тартара». А вот этот как бы неприметный случай – он о чём? Кто является автором этого обыденного чуда, одного из бесчисленных чудес нашей жизни, которые мы не замечаем, не помним, не понимаем? Кто-то вовремя подвернулся под руку, заболтал, насмешил – и ты не полез в петлю и не стал убийцей. Кто-то увёл с этой скользкой тропинки на соседнюю. А «совершенно случайная своевременная рука небольшого человека, уже заболевшего ОРВИ и температурящего» непредсказуемым образом оказывается спасением для твоих любимых. Никто об этом не узнает, но разве это способно отменить чудо как таковое? Чудо, которое является тайным двигателем жизни, которое и есть жизнь.

Потому и ненависть к жизни прежде всего нелепа. И поэтому так нелеп, не вызывая даже мимолётной жалости Сергей, друг Петрова и непризнанный писатель. Он решает покинуть этот отвратительный мир, но на всякий случай (если Бог всё-таки есть) подстраховывается и выгрызает у Петрова обещание сделать тот самый последний выстрел. Он даёт ему подробнейшие инструкции, по каким местам разослать его сочинения, пишет последние письма и объяснительные. «С каждой версией записка становилось все больше. Как‑то незаметно ушла мысль, что никто не виноват в смерти Сергея, в ней постепенно становились виноваты все окружающие». Доходит до того, что (внимание, опять спойлер) Петров с облегчением выполняет свою неприятную миссию и уходит не оглядываясь. «Через несколько дней Петров сходил на похороны и больше почти никогда не вспоминал о том, что произошло. Черновики предсмертных записок он сжег, а рукописи и письмо девушке просто выбросил на помойку».

И опять вопрос: это что же, он на самом деле его убивает – друга детства, которого вообще-то зовут так же, как самого Петрова? Или это такая мечта о единственно возможном избавлении от унылой дружбы, которая вцепилась в тебя мёртвой хваткой? Или воплощение ещё одной известной метафоры, что «надо убить в себе кого-то»? В данном случае – автора-неудачника, считающего, что весь мир ему должен, что мир его недооценивает сейчас, а потом-то оценит, поймёт, но будет непоправимо поздно. Человека, который не способен понять, как ему повезло, не способен заинтересоваться хоть чем-то, кроме себя и своего несчастья. И увидеть (или хотя бы заподозрить) мерцание смысла за сцеплением случайных событий.

Конечно, никто уже не сможет нас убедить, что и за пределами Екатеринбурга этот роман понимают и любят так же, как мы. Потому что это слишком наше. Наши улицы, названные поимённо, наши троллейбусные и трамвайные маршруты. Парк Чкалова, остановка, где бабушка выбивает из внука «плюшевые звуки», улица Белореченская – это самый что ни на есть мой Юго-Запад. В театр, куда Петров привёз своего сына на ёлку, я пойду сегодня смотреть «Ревизора». Это наши индустриальные окраины. Наш журнал «Урал», в редакции которого стоит чугунный медвежонок и тишина. Наша привычка лечиться старинными средствами. Хотя знаменитый «аспирин семьдесят девятого года выпуска» – это, безусловно, для самых стойких. Наш – очень своеобразный, поэтический, построенный на игре слов и смыслов, чёрный и разных других цветов – юмор. Наше умение во всём видеть знаки судьбы.

И наша беда. Слишком многие из тех, кому было дано так много, уже на нашей памяти решили, что жить невозможно и незачем – ни здесь, ни вообще. «Я пройду, как по Дублину Джойс», – писал самый любимый из них. Но не он, а другой поэт прошёл по нашему городу так, что заставил любить его серые многоэтажки и «прелесть дворов с их секретными магазинами, известными только местным жителям». И заставил вспоминать наши детские ёлки, на которых один бог (аид) знает что случилось. Другой сочинил рождественскую историю, действие которой происходит в лучшем из городов. В лучшем городе не для смерти, а для жизни.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу