Елена Одинокова

Чеснок

Даниэль Орлов
Чеснок

Другие книги автора

Даниэль Орлов. "Чесной"

Над огнём пролетает снежинка, как огромный, седой вертолёт.
На виске расчирикалась жилка, всё проходит и это пройдёт,
Разыгралась в тайге непогода,
Здесь в июле с погодой беда.
Я друзей не видал по полгода,
Я жены не видал никогда.

Из-под снега нарою морошек, отогрею и высосу сок.
Тихо сохнут портянки в горошек и палатки добротный кусок.
Мы свои не меняем привычки
Вдалеке от родимых домов:
В рюкзаке моём сало и спички,
И Тургенева восемь томов.

Ну, а ты моя нежная пери, мой надёжный страховочный крюк,
Через годы, снега и метели я тебе эту песню пою.
Пусть мелодия мчится, как птица,
Пусть расскажет её перебор,
Что кладу я на вашу столицу
Вот такой вот таёжный прибор.
На вокзалы кладу и аллеи, на Мосфильм, Москонцерт и Мосгаз,
На Лужкова с его юбилеем я кладу восемьсот писят раз,
На убогие ваши сужденья,
На бесстыжий столичный бардак
И отдельно с большим наслаждением
Я кладу на московский «Спартак».

Не понять вам, живущим в квартирах, пидорасам, стюдентам, жидам
Красоты настоящего мира, где бродить только нам, мужикам
Где не любят слова и ужимки,
И похожая на самолёт,
Над костром пролетает снежинка,
Как огромный седой вертолёт.

А. Кортнев

Ольга Погодина-Кузьмина уже написала блестящую рецензию на этот производственный роман. Мне тоже нужно составить небольшой отчет. На самом деле это серия новелл, но о «производственной новелле» мы ничего не знаем, так что условно назовем книгу романом.
1. Книга написана простым и понятным рабочему классу языком. Автор – достойный продолжатель дела Максима Горького, Олега Куваева и Джека Лондона. Но до уровня философской проблематики известного романа о китобойном промысле его произведение не поднимается.
2. Бывший заключенный Андрей по кличке «Англичанин», невзирая на явный плагиат из «Вокзала для двоих», за который попал в ИТК, являет собой замечательный образец советского человека. День и ночь он трудится умом в библиотеке, чтобы затем применить полученные знания руками на практике и принести пользу нашей великой Родине. «На Северах» Андрей становится ударником труда, примерным семьянином и настоящим героем. Он таскает повсюду огромный рюкзак с книгами. Его помнят и уважают в родном селе.
3. В профессиональном совершенствовании Андрея большую роль сыграли его руководители Теребянко и Дейнега, чья педагогическая жилка помогла сразу разглядеть в нем талантливого механизатора. Теребянко ненавидит крымчан, сажающих патиссоны: Эти «патиссоны в Крыму» появлялись в его речи то и дело и служили символом никчемной жизни никчемного человека. Сама максима среди народа сжалась до лаконичного: «Или умножайся, или патиссоны сажай».
4. Автор демонстрирует нам пример самоотверженности русских женщин и силы русского бездорожья, благодаря которым спасается от фашистов отец Андрея. Когда-то глава о детях и фашистах была самостоятельной новеллой, но теперь торчит в романе, как застрявший в луже грузовик.
5. Любовная линия с Людой ясно дает понять читателю, что не в гулянках, женщинах и машинах счастье. Счастье – в труде.
6. Книга заставляет читателя испытывать светлую печаль, сожалеть о развале Союза, тепло вспоминать его комиссионки, гостиницы, пуховые платки, огромные очки, за которыми не видно лица, и многое другое.
7. Отсутствие высокодозированного опиума для народа выгодно отличает это книгу от других участников социалистического соревнования.
8. Автор решительно осуждает читателей, которые наведывались в библиотеку техникума только за детективами и учебными пособиями. Необходимо признать, что даже в ту суровую эпоху производственный роман был не столь популярным жанром. О кризисе производственного романа и неблагодарном отношении загнивающей писательской среды к его авторам можно судить по повести диссидента Войновича «Шапка».
9. «Чего же ты хочешь?» - спрашиваю я у автора, вспоминая В. Кочетова. У нас тут уже скрепы, тысяча сортов сыра, хорошее французское вино, полулегальное прошутто в супермаркетах. И вдруг в окно стучится этакий косматый геолог, который предлагает пить индийский чай из алюминиевой кружки. Возможно, автор хотел много винтажа? Или хотел напомнить, что Эта Страна мало производит, но много говорит о ратных и трудовых подвигах отцов и матерей? Или хотел сказать, что судьбы отцов и матерей исковерканы развалом Союза?
10. Этот обломок советской прозы написан более талантливо, чем, к примеру, «Отель «У погибшего альпиниста»» в исполнении Яны Вагнер, где гламурная баба неистово погибает от лыжной палки на нескольких страницах.
11. Воспоминания ленинградского пижона, романтично рассекающего на мотоцикле, укрепляют у современного хипстера веру в крутизну и какраньшесть советской молодежи.
12. «Кто сгорел, того не подожжешь». Кто жил в СССР, тот может отнестись к ностальгии автора и его производственным скрепам скептически.
13. Книга рекомендована для среднего и старшего школьного возраста. Она идеально подойдет подрастающему поколению, которое никогда не работало руками, не питалось в советских столовых, не стояло в очередях, не геройствовало за спасибо, не ездило на гордости советского автопрома и не изучало труды Маркса, Энгельса и Ленина, но знает, что «при СССР все было лучше и как раньше».
14. Книга категорически не рекомендована крымчанам, чукчам и евреям, мечтающим поскорее свалить в США.
«— В эмиграцию что ли? — дошло до Андрея. — Ты же вроде не еврей.
— При чем тут это, «еврей — не еврей», — вспыхнул Егор. — Сейчас всех выпускают, хоть чукчей. Стена рухнула, Англичанин! Все! Нет стены. И страны, той, к которой привыкли, тоже нет. Еще никто не понимает, что произошло, но произошло нечто великое. Теперь ни войн не будет, ни гонки вооружений, ни ленинской тетради, ни парткомов с месткомами. Все. Закончилось. Было и сплыло. Теперь новая власть, народная. Теперь весь мир наш. Понимаешь? Весь мир, Англичанин! Не марксизм- ленинизм, а Фрейд и Сартр. Ты в свою Америку поедешь или куда ты там собирался, когда английский учил. Ду ю андестенд ми, миста Краснов? Андрей промолчал. Он не любил, когда Егор начинал говорить про политику. В такие минуты друг казался ему чужим.
— Фёдор уверяет, что говно великое произошло, — сказал Андрей тихо, — работы по всему северу сворачиваются. Говорит, Урал по кусочкам дербанить начнут».
Считайте все нижеследующее бредом бездуховного алкоголика. Еще раз вспомнив В. Кочетова, чьи молодые идейно стойкие герои предпочитают водку джин-тонику, критик налил себе упомянутый капиталистический напиток. И синдром Шаргунова-Вирасетакуна унес критика в прошлые жизни. Мои прабабушка и прадедушка были самыми настоящими косматыми геологами. Прадедушка рано умер – сказался ЗОЖ в тайге и тундре. Прабабушка прожила долгую жизнь, часто с теплом вспоминала свое дореволюционное детство, но о жизни до «оттепели» почему-то предпочитала молчать. Говорила лишь, что чуткое советское руководство почему-то постоянно отказывалась отправлять ее в одни экспедиции с мужем, и ей пришлось буквально за месяц до защиты диплома бросить учебу, чтобы не услали черт знает куда. Также она говорила про зубы, которые перед отъездом всегда приходилось вырывать, а не лечить, потому что медведь в лесу не владеет навыками стоматолога. Что еще? Ни разу она не изрекала благоглупости про невероятную красоту Северов в целом и горных пород в частности. Она была на редкость бездуховным человеком, который банально получал деньги за свою работу, а не думал, как стране нужны полезные ископаемые. Она не уважала эту страну, потому что помнила еще ту. Мой внутренний взор видит другую мою прабабушку, коренную сибирячку, парторга на пенсии. Ни разу она не превозносила Советский Союз, компартию, передовиков и прочих героев труда, справедливо считая, что внукам и правнукам это на хрен не надо. Ее рассказы о красотах Урала, Сибири и Дальнего Востока упирались в основном в то, что она несколько лет ходила по этой красоте босиком за неимением нормальных ботинок и у нее умерло четверо детей за неимением нормальной медицины. Она тоже родилась и росла при Николае.

Мой внутренний взор видит свояка-крымчанина, который при Януковиче, отдыхая от весенне-летней посадки проклятых патиссонов, ездил зарабатывать на тех самых «северах» обычные, прозаические рубли. Даниэль Орлов не жил при Николае Втором и при Сталине, ему не с чем сравнивать романтику Советского Союза.

К большому сожалению, многочисленные романы о геологах, которые выходили в семидесятые, имели одну по-настоящему великую цель: заставить молодых оболтусов прекратить хипповать, снять купленные у фарцовщика джинсы и вместо всего этого джаза с роком и Высоцким слушать шум вековых кедров да свист ветра. Романтика, эстетика, патриотизм, горячие сердца, вот это все. Сам автор как бы не замечает, что коренные жители будущей республики Коми в его прозе все больше бухают и не страдают романтотой, в отличие от ленинградцев.

Признаться, меня удивил тот факт, что автор в данный момент сидит не на сопках и не в лесотундре, а в фейсбуке. Мне вспоминаются собаки из повести Владимова «Верный Руслан», которые не понимают, кого конвоировать после разоблачения культа личности. Ведь кого-то тащить на севера надо! Кто будет пилить лес, чтобы не умер лесосплав? Кто будет разведывать, бурить, спасать каких-то детей? Как поднять страну с колен и загнать хипстеров в Инту? На болотную молодежь уже не гавкнешь, придется так: «Посмотрите, какая миленькая собачка! Хотите прокатиться на нартах? Велкам ту рашен северА, миста Краснофф! За туманом, за мечтами, за запахом тайги, за энцефалитными клещами, гнусом, водкой и туберкулезом. Поехали!»

«Он понял — они вернулись! Они по-настоящему вернулись! И то была величайшая минута жизни Руслана, звёздная его минута. Ради неё, этой минуты, жил он голодным и бездомным, грелся на кучах шлака и вымокал под весенними дождями, и ничего не принял из чужих рук — ни еды, ни даже крова; ради неё сторожил Потёртого и презрел хозяина, оказавшегося предателем. В эту минуту был он счастлив и полон любви к людям, которых сопровождал. Он их провожал в светлую обитель добра и покоя, где стройный порядок излечит их от всяческих недугов, — так брат милосердия провожает в палату больного, чей разум пошатнулся от чрезмерной заботы ближних. И эта любовь, и гордость так ясно читались в широкой, от уха до уха, ослепительной улыбке Руслана».

Книга Орлова, как и шедевр В. Кочетова, остро нуждается в комментариях Евгения Анатольевича Попова, который родился, жил и работал за Уралом и написал много интересных (хотя и неверных с точки зрения партии) рассказов о жизни советских тружеников.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу