Артем Рондарев

Текст

Дмитрий Глуховский
Текст

Другие книги автора

Дмитрий Глуховский. "Текст"

Новая книга Глуховского, всем известного по серии «Метро». Поскольку этот роман (опять) остросюжетный, я, дабы никому не портить удовольствия, сообщу только его экспозицию - здесь рассказывается о бывшем студенте МГУ, который, отсидев семь лет по облыжному наркотическому обвинению, возвращается в Москву и выясняет, что никому тут не нужен, зато человек, который ему наркотики подкинул – живет полной жизнью, развлекается и даже постит фоточки Вконтакте, - и далее перейду к более общим рассуждениям. На всякий случай, однако, сразу дисклаймер: название романа «Текст», разумеется, тотчас вступает в перформативный конфликт с необходимостью произносить в рецензии слово «текст»; поэтому спешу заверить, что никакой литературной игры, употребляя здесь слово «текст», я не веду и вести не пытаюсь.

Строго говоря, во всех практически своих книгах Глуховский пользуется одним и тем же стереотипным творческим методом: он берет сильнодействующего героя, поселяется в его голове и оттуда производит, собственно, текст, что позволяет ему легитимным образом использовать разговорную речь, лишенную какой-либо литературной регулярности. Метод этот всем нам хорошо известен - он является основным методом нашей фантастики и – шире – излюбленным графоманским подходом, так как избавляет автора от угрозы быть обвиненным в косноязычии: это, мол, не я так пишу, это герой так думает, можно подумать, вы думаете лучше. Защита эта, однако, не такая уж надежная, какой кажется на первый взгляд, так как сводит всю проблематику литературного текста к довольно рабскому «правдоподобию»: никакой, кроме «зато как в жизни», эпистемологии за этим не стоит. Одно это уже вызывает определенные нарекания, однако Глуховский здесь не останавливается: помимо просторечной рефлексии, его герой наделен определенной импрессионистической впечатлительностью, позволяющей его создателю снабжать книгу пространными описаниями окружающего мира, опосредованными восприятием и речевой привычкой персонажа, что в результате рождает непропорциональное количество текста, посвященного художественной фиксации антуража происходящего (книга, например, открывается десятистраничным описанием путешествия героя от вокзала до дома).

«Художественность» эта, однако, по большей части вымышленная, так как текст Глуховскго изобилует речевыми клише, характерными для советской «журнальной» прозы. Особенностями этих клише является их экономность, восходящая к представлению о традиции: в рамках традиции не надо ничего описывать, нужно просто дать ссылку на общепринятое описание; это позволяет не тратить силы. В итоге из клише составляется словарь регулятивных эпитетов, с помощью которого мир показывается таким, каков он должен быть согласно мнению сотен писателей с удостоверениями. Да, разумеется, это лучше, чем не видеть мира вовсе, но вряд ли это можно внести в число достижений Глуховского как автора: он выступает в данном случае в роли арендатора. Более того, иногда текст, в силу авторской попытки совместить достоинства наглядности, предоставляемые клишированным языком, с преимуществами авторской речи, делается откровенно самопародиен: «А в ночную смену — угар, тщеславие и половые гормоны» или «Надежда идиотская, дерзкая — пухла в нем, набиралась соков».

Не лучше дело обстоит здесь и с «реалиями», без которых у нас не обходится ни один роман «с идей»: как известно еще из Эдгара По, наивный человек, желая что-либо скрыть, именно в том месте, где он скрывает, начнет частить и суетиться. Именно это и происходит у Глуховского – все его приметы времени натыканы так густо, что за этим сразу подозреваешь обман или идеологию, то есть – разновидность обмана. Герой, приезжая домой, первым делом на стене видит надписи «Крым наш, Обама чмо, 14/88»; странно, что нет свастики и серпа с молотом. Неизбежный ученый таксист (наиболее мифологизированная инстанция познания наших дней) произносит следующий монолог: «— А знаешь, зачем пиндосам Украина? — фоном работал таксист. — Потому что у них Йеллоустон рванет не сегодня- завтра. По всем прогнозам. Они, конечно, по телеку своему об этом не говорят, чтобы панику не вызывать. Но готовятся. И вот их этот Госдеп спонсирует фашистов на Майдане, чтобы те передали им своих хохлов тепленькими. Примут их, дебилов, в НАТО, введут танки и авианосцы свои, потом генным оружием их хуяк, и пизда им всем. А там — колонистов пришлют и освоят их целину. Знают, что Путин к себе их не пустит нипочем, потому что он всех их Ротшильдов на хую вертел». Подобная гиперболизация (равно как и макароническое соединение канцеляризмов с просторечными эпитетами) уместны в ироническом тексте; Глуховский, однако, – писатель убийственно серьезный: в итоге вместо гиперболы возникает автопародия.

Наконец (я бы даже сказал – в результате) художественный взгляд Глуховского отличает заметная и очень типическая сентиментальность, прочно увязанная с компульсивной и в этой компульсивности безошибочно инфантильной сексуальностью (как говорил герой-подросток одного сериала «Я думаю о сексе, даже когда на линолеум смотрю»). Девушки у него постоянно носят зимой колготки, мерзнут в них, бегут стайками и вообще они трогательные, особенно когда не надевают «лиф» (прошу прощения, так в книге), их так и хочется защитить и «предназначение» их в этой системе описания вполне понятно. Для примера: «Точеная девчонка, каштановые волосы дерзким каре, круглые очки со стекляшками вместо линз, пальто нарочито великое, будто парус на ветру. Красивая, юная. Кажется непорченой какой-то». Эта вот постоянная ссылка на сексуальный подтекст межполовой коммуникации, настоящей ли, воображаемой, заметная по слову «непорченая» (или вот так: «Илье вот приходилось все в себе держать: Веру нагую в солнечном луче»), заставляет ждать, когда же в текст въедут неизбежные «трусики» – и они-таки въезжают: «Он дернул с нее вниз трусики- нитки…» При этом с себя герой снимает, понятно, «трусы», «трусики» - это то, что у феминисток называется male gaze, когда мужское влечение основывается на интерпретации женщины как инстанции сугубо «не-мужского», причем содержанием сексуальной игры здесь является самодостаточная максимизация этой межгендерной дистанции даже на лексическом уровне. Само по себе это вполне нормально (наверное), беда в том, что подобные практики (оставляя в стороне их властные импликации), будучи попыткой распалить воображение, рождают на свет уникальный регламентирующий и акустически, равно как и семантически внешний по отношению к повседневности язык сексуального, смысл и содержание которого описываются словом «смакование»: и именно этим языком Глуховский в книге прилежно изъясняется, когда заходит речь о каких бы то ни было половых вопросах.

Ладно, ок, «непорченую» мы можем списать на то, что это взгляд человека, семь лет проведшего на зоне: проблема в том, что мы все в книге можем списать ровно на это, в силу чего делается непонятным, для чего нам знать еще какие-то детали биографии героя - никакого психологического измерения (что бы это ни значило) они тут не добавляют. Нам, например, известно, что до посадки герой учился на филфаке, а вот чего в нем нет вообще – так это филфака; опять-таки, тюрьма, наверное, сильно меняет людей, но вопрос, зачем нам знать про филфак, это все-таки не снимает. Герой книги Глуховского говорит и мыслит так, как, согласно представлениям московско-питерской интеллигенции, должен говорить и мыслить зэк или мент, и ничего нет удивительного в том, что, по сообщению википедии, Глуховский давал читать свою книгу бывшим зэкам и один из них сказал, что «это прям как про него»: Глуховский выступает тут в роли классического просвещенного колониального сахиба, обучающего туземцев говорить на их собственном языке, - так, разумеется, как он этот язык понимает.

Собственно говоря, именно в силу этого – а также по причине наличия заметного желания убедить читателя в эмоциональной честности мотиваций как автора, так и героя, - роман «Текст» начинает напоминать в какой-то момент пространную песню в жанре «русский шансон», так как обладает всеми его квалифицирующими признаками: здесь есть сентиментальность, «мама», продажные менты и герой, который волею судьбы попал на кривую дорожку, будучи виноват только в том, что он настоящий мужик и вступился за эту хрупкую, бегающую стайкой инстанцию сексуального под названием «моя девушка». И в итоге в результате торопливого напластования различных языковых и идеологических (по большей части клишированных) структур предсказуемо получается очень статичная, с постоянными покушениями на психологизм описания книга, которая пытается защититься от критики читателя апелляцией к его сентиментальности, а также набором трюков, направленных, собственно, ровно на то же самое – на защиту от претензий: одним из этих трюков является и название романа, как бы ссылающееся на то, что не стоит ждать от книги увлекательного действия, она не про действие, она про описание действия (что, собственно, подтверждено и сюжетно). В принципе, это мог бы быть достойный аргумент, если бы книга Глуховского дала бы хоть какой-то текст, способный претендовать на заглавную букву, или хотя бы какую-нибудь игру с текстом, какую-нибудь гипер-, мета- или еще какую-то текстуальность: но в данном случае ощущение, что читатель остается на руках с голой перформативностью, которой ему и следует утешаться. Ведь он читал что? текст. О чем был этот текст? О тексте. Значит, все честно, все без обмана.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу