Олег Демидов

Учитель Дымов

Сергей Кузнецов
Учитель Дымов

Другие книги автора

ГЛУПОСТИ, ОШИБКИ И ШАБЛОНЫ

Критика предполагает разговор о прочитанной книге. Однако, когда начинается премиальная гонка и ты как член жюри должен прочесть полсотни текстов, ты будешь вынужден экономить время на всём: семья, работа, сон и, конечно, плохие книги. Зачем работать с неудавшимся текстом, если по первым его главам всё прекрасно видно? «Учителя Дымова» я захлопнул практически сразу. Много рефлексировал по этому поводу: может, это непрофессионально? может, надо себя пересилить? Всё таки роман печатался в «Октябре» и был опубликован «Редакцией Елены Шубиной». О нём писали именитые критики. Собственно, вокруг книги уже существует некий ореол успешности. Поэтому нельзя было игнорировать работу Кузнецова и не писать о ней. Но… не переселил себя. Не дочитал. Остановился на том, как совсем молодой Валерка (один из центральных персонажей) встретил на пороге дома страшного незнакомца. Это сотня страниц, наверное. Предвкушая будущие упрёки, попробую объяснить, в чём дело и почему так вышло. Разберём максимально подробно первые страницы и начнём сразу с цитаты:

«Нина падает лицом в снег – и сразу резкая боль в ноге, багровые круги перед глазами. Неужели сломала? Как же она вернётся? А может, голова от голода кружится, оттого и круги, а что в ноге боль такая, будто в лодыжку вбили старый ржавый гвоздь, так надо только встать, и всё будет хорошо, и Нина пойдет дальше, и всё будет хорошо, наберёт еще брусничных листьев, и всё будет хорошо, и вернётся домой, к своей Жене».

Это самое начало романа. Буквально первый абзац. Нина через пару страниц умрёт, чтобы с этой трагедии началась большая семейная сага. Для начала посчитаем, сколько лет этому персонажу. Если её дочке Жене – 13, если идёт Великая Отечественная война, если родила Нина рано, в 17-18, то получается, что сама она появилась на свет в Москве в 1910-е годы. И сейчас ей – 30-40 лет. Итак: ВОВ, действие разворачивается в глубокой провинции – в эвакуации, Нина идёт в лес за брусникой, оступается, ломает ногу, но, пересилив себя, собирается с силами, возвращается домой и спустя несколько дней умирает.
Внимание вопрос. Даже два.
1. Если перелом открытый, каким образом героиня добралась до дома?
2. Если перелом закрытый, почему она так быстро “сгорела”?
Поверьте: это самые простые вопросы, на них при особом желании можно найти самые простые ответы. Допустим, перелом открытый и Нина добралась до дома в состоянии аффекта. Почему нет? Бывает же такое. Допустим, перелом закрытый и Нина “сгорела” так быстро, потому что ей не оказали необходимую медицинскую помощь. Деревня. Глухая деревня. Люди дикие. Как жить и выживать, не знают. Да и бабы остались – откуда им, дурам, знать, как работать с переломами? Мужиков же нет, на войне все. Вот и остаётся только ложиться да помирать.

Может быть, я преувеличиваю? Слишком напираю на автора? Может, это какая-то предвзятость?
Что ж, берём следующую цитату – следующий абзац:

«Нина переворачивается на спину, пытается смахнуть прилипший к лицу снег. Вот, так-то лучше. Видны ели, все укутанные, красивые, сказочные. И небо – тоже красивое, синее, точнее – темно-синее. Если бы не деревья, увидела бы алую полосу заката, но если еще вот так полежать, увидишь и звезды, и месяц, то есть наступит ночь, и тогда уж точно отсюда не выберешься».

Стоп!
Нина, дорогая, ты же ногу сломала! Какое небо? Какие звёзды? Какая – ко всем чертям! – “алая полоска заката”? Допустим, эта героиня – такой своеобразный человек, что при переломе будет думать о красоте природы. Люди – разные. Всякое бывает. Едем дальше.
Следующая цитата.

«Нина пытается прыгать, опираясь на здоровую ногу. Нет, никак. Может, на ровном месте, на московском асфальте, у нее бы и получилось проскакать километр, но не здесь, в лесу, по колено в снегу, а то и по пояс. Значит, нужна палка. Надо доползти вон до той ели, срезать нижний сук… какая Нина все-таки умница, что взяла с собой нож. То есть какая была бы дура, если бы не взяла, – кто же в лес идет без ножа? Хотя всегда удивлялась – зачем нож в лесу? От волков не поможет, а дрова рубить – так лучше топор. Да, топор бы не помешал, придется сейчас эту ветку ножом пилить…»

Здесь просто хочется выругаться.
Начнём с самого безобидного – с леса, в котором снега по колено. Нынешняя зима – непривычная, снежная, обильная – даже она удивляет горожан. Вот сегодня, да, снега по колено. Однако стоит отъехать буквально в ближайшее Подмосковье – и объёмы увеличатся раза в два. А полвека назад, в деревне, в глубоком тылу – могли ли быть так мало снега? Хорошо, если по пояс было. А то и больше. Но, допустим, было по колено. Плохой год. Всякое бывает. Но что же происходит с героиней? Она берётся пилить еловый сук обыкновенным ножом!
Момент номер один. Если пилить ножом тонкий сук, он не сгодится в качестве подпорки. Если пилить – толстый сук, на это уйдёт полдня, если не больше. Да и это ж надо додуматься до такого? Каким идиотом надо быть! Интересно: автор пробовал сам отпилить ножом еловый сук необходимых размеров? Вот Достоевский, например, гулял по Петербургу и высчитывал каждый шаг Раскольникова. Всё проверял на себе (у Сергея Носова, кстати, есть великолепный рассказ «Проба»: Достоевский приходит к ростовщику Готфриду, чтобы заложить драгоценности и продумать, как его персонаж разговаривал бы со старухой-процентщицей, как бы себя вёл, на что обращал бы внимание и т.д.) Момент номер два. Сук, как правило, небольшой (неподходящий для костыля) побег дерева. Как пишут в энциклопедиях, одревесневший, то есть закончивший свой рост. Также это может быть обломок от некогда длинной ветви. И если это обломок, логичней было бы отыскать опавшую часть. Момент номер три. Хорошие, пригодный для подпорки ветви и сучья, как правило, расположены чуть выше человеческого роста. Представьте только себе эту картину: Нина, со сломанной ногой, тянется к большому суку, чтобы отпилить его ножом. Момент номер четыре. Предположим, что еловый побег висит не на такой большой высоте. Чтобы к нему пробраться, надо раздвигать колючие ветви. Для женщины с переломом – то ещё удовольствие, то ещё испытание. Но в который раз допустим, что героине Кузнецова повезло: она нашла сук средней толщины и средней длины. Допустим: она его более-менее быстро отпилила. Не сломала (что было бы логичней), а именно отпилила. С больной ногой. С переломом. Почему нет? Всякое ж бывает.

И Сергей Кузнецов как будто ни при чём. Перед нами героиня, которая так странно мыслит и так странно себя ведёт. Коллеги-критики любят выписывать сцены секса (чаще всего неудачные у современных авторов), мне же понравились размышления Нины, сидящей в снегу и пытающейся отпилить еловый сук:

«Была бы я бобром, думает она, могла бы зубами. Впрочем, что за чушь? Была бы я бобром, я бы здесь сдохла давно. Интересно, если бобра переселить из его ручья в совсем другой ручей, он освоится или нет?»

Мрак, просто мрак. Однако надо понимать: автор не всегда в ответе за своих героев. Тем более тут Нина. Она из Москвы. Женщина начитанная (вспоминает Чехова, цитирует Некрасова), то есть, скорей всего, образованная. Худо-бедно, но образованная. Поэтому неудивительно, что попав в деревню, она ведёт себя как чистая идиотка. И ясно, что историческая и житейская правда может уступать правде художественной. Но цитата с бобрами, кажется, должна доказать обратное. Не уступает. И всё-таки, всё-таки, всё-таки…
Может, дальше будет лучше?
Вот бредёт Нина по лесу со сломанной ногой. Снега по колено. Конечно, она замёрзла. Мечтает согреться. Думает о бане, однако вспоминает, что…

«… Женя до сих пор бани боится – с тех пор как Пелагея нам трубу закрыла и мы чуть не угорели. Нина тогда Женю – в одеяло и прямо в снег, за порог, а сама выскочила как была, голая, на радость соседским мальчишкам».

И логика героини проста: хозяйка Пелагая хотела избавиться от эвакуированных москвичей, которые теснили её. Ну почему, в самом деле, нет? Люди – разные. Всякое бывает. Однако, давайте-ка, и мы включим логику. Если бы хозяйка хотела устроить несчастный случай, она бы не трубу закрыла (кстати, как?! на крышу полезла?! изнутри?!), а дверь. Вот тогда бы героиня с дочкой действительно угорели. Ещё одна цитата, где Нина беседует с мужем – то ли далёким, забытым на фронтах Отечественной, то ли уже мёртвым, на небесах:

«Не узнаешь, небось, [свою Нину] в этих семи одёжках, круглую как шар, с красным лицом, с поломанной левой ногой».

Опять зададимся самым простым вопросом: если она “в семи одёжках”, как же она всё-таки умудрилась сломать ногу? Ну, нелепица, одна сплошная нелепица. На самом деле этот текст должен заканчиваться по-некрасовски. Вот Кузнецов описывает смятение Нины: «Так что, если это перелом, может, и не надо ползти? Вот взять – и остаться здесь…» И тут включился бы наш классик со своим стихотворением «Выбор»:

Экой лесок, что ни дерево – чудо!
Девонька! глянь-ка, какие стволы!
Глянь на вершины – с синицу оттуда
Кажутся спящие летом орлы!
Темень тут вечная, тайна великая,
Солнце сюда не доносит лучей,
Буря взыграет – ревущая, дикая –
Лес не подумает кланяться ей!
Только вершины поропщут тревожно...
Ну, полезай! подсажу осторожно...
Люб тебе, девица, лес вековой!
С каждого дерева броситься можно
Вниз головой!

Ах, какой бы был конец для героини Кузнецова!
Но, может быть, всё это придирки? Наверное, дальше будет лучше? Ну, не знает автор деревни – бывает. А как начнутся человеческие чувства – появится проблеск! Цитата с моими комментариями:

«Здесь было просторно, как во дворце, и, как во дворце, здесь жила своя принцесса: голубоглазая, светловолосая Оленька [голубоглазая и светловолосая – действительно! – а какая ещё должна быть принцесса? – О.Д.], красавица в черных лакированных туфельках и шелковых платьях [конечно, в шёлковых! – О.Д.] – нереальных, почти кукольных [куда же без кукульности?! – О.Д.]. Таким же кукольным было и Оленькино лицо: тонкие черты, фарфоровая белизна [куда без фарфоровой белизны? – О.Д.], легкий, словно нарисованный румянец и губки, с самого раннего детства сложенные в капризную гримаску [обязательно – в капризную! – О.Д.], которая только иногда уступала место мимолетной игривой улыбке [естественно – игривой! – О.Д.], пробегавшей, точно случайная рябь по застывшей воде дачного пруда. Оленькина улыбка была очаровательна и внезапна, и потому каждый раз она не сводила глаз с двоюродной сестры в надежде поймать миг, когда кукольное лицо озарится этим проблеском счастья – невозможного, почти недостижимого».

Вот прочитаешь этот пролог и самое начало романа – и понимаешь, что автор никогда не был в лесу и никогда не парился в бане; что штампами писать – дело нехитрое. Потому-то такие нелепые ошибки и глупости допускает Кузнецов. Стоит ли читать всю книгу целиком? Зачем? Чтобы собрать коллекцию кузнецовских ошибок и нелепостей? Оставим это глянцевым критикам. Вот Галина Юзефович пишет, что Кузнецов “очень хороший писатель – один из лучших, пишущих по-русски сегодня”, правда, приговаривает, что это становится очевидно со второй половины романа. Извините, проверить не удалось. В списке на чтение ещё полсотни книг. Вот Елена Макеенко обращает внимание на, что Кузнецов пишет “просто и точно”. И далее: “Пока речь идет о середине века – избегает лишних исторических подробностей, концентрируя внимание на характерах своих героев и нюансах их непростых отношений”. Вот уж действительно точность описания! Вот уж характеры! А язык, язык!.. Нет, правда, если вам нравится вся эта околесица, читайте. Повторюсь, книгу можно было бы пропустить, не обращать на неё внимание, но этот ореол успешности не оставляет выбора. Даже «Петровы в гриппе» читались лучше и написаны они куда оригинальней. Да и в лонг-листе премии «Национальный бестселлер» есть ещё вещи много достойных текстов, о которых необходимо написать.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу