Артем Рондарев

Вдруг охотник выбегает

Юлия Яковлева
Вдруг охотник выбегает

Другие книги автора

Юлия Яковлева. "Вдруг охотник выбегает"

Данная книга представляет собой пространный и вполне жанрово выдержанный детектив (в силу чего сюжет его я рассказывать не буду, дабы не делать спойлеров) в декорациях прошлого: дело происходит в 1930 году в Ленинграде, бригада следователей уголовного розыска расследует серию странных убийств. Прямым жанровым прототипом здесь, понятно, выступает роман «Эра милосердия», чего книга совершенно не скрывает: по строю речи, по напевно-просторечной манере разговора героев, по постоянным покушениям персонажей на произнесение нравоучений и афоризмов, по, наконец, довольно прилежно сделанным описаниям окружающего мира и изобилию метафор и сравнений в авторской речи роман совершенно безошибочно наследует тому риторическому, дидактическому и догматическому жанру, которым в советское время и был, собственно, детектив. Вот как тут говорит главный герой: «И что эта комиссия из биографии твоей вычистит? Что в засадах ты раненный? Что товарища своего Говорушкина из-под пуль бандитских, рискуя жизнью своей, выносил? Что ночи не спал? Биография твоя, Сима, известна. И такие сотрудники в уголовном розыске на вес золота», - и в этой назидательной, одновременно просторечной и патетической речи с инвертированным порядком слов и частыми дактилическими и женскими синтагматическими окончаниями несложно услышать интонации Глеба Жеглова.

«Эра милосердия», да и вообще советские детективы в целом, однако, - книги несравненно более компактные, нежели данный роман, потому что, при всей совей дидактике, они никогда не забывают своего рекреационного целеполагания: в книге Яковлевой же описания городских антуражей, природы и пейзажей иногда занимают целые страницы, к чему добавлена и постоянная рефлексия главного героя, также автором прилежно фиксируемая. За этим проглядывает (помимо очевидного желания побыть Федором Михайловичем) определенная идеология, и она тут действительно есть, и более того – она довольно-таки неожиданная.

По мере чтения книги все более очевидным делается основной здешний прием: пространство описного Ленинграда тут населено исключительно несимпатичными людьми. Бледные, некрасивые, одутловатые, суетливые, почти непременно где-нибудь грязные, - словом, любой негативный эпитет в адрес внешности, который вы сходу вспомните, практически наверняка встречается здесь в описаниях персонажей, как главных, так и второстепенных. Публика это гнилая как снаружи, так и изнутри, притом гнилая безнадежно, постоянно враждующая между собой и всегда готовая воткнуть нож в спину: что ждать от остальных, если главный герой, следователь, озираясь кругом себя, обо всех, даже о людях, относящихся к нему с посильной (насколько это возможно в данном мире) симпатией, думает с постоянным отвращением, примерно таким образом: «Глядя на Катьку, Зайцев недоумевал особенно: как это люди находят себе супругов? Разглядеть в эдакой, например, туше свою единственную. А ведь выбрал ее муж эту свою Катерину Егоровну»; или: «Зайцев подумал, что ладони у нее наверняка холодные и влажные. Как будто давишь какую-то морскую гадину»; или вот еще: «Зайцев на миг подумал, как несправедлива жизнь: заключила ее в это полное сырое тело, и кому теперь какое дело до ума и души Ольги Заботкиной, если губы у нее цвета сырой котлеты?» Подобное же отвращение он испытывает и к предметному миру: особенную неприязнь у него почему-то вызывает своя и чужая одежда; телефон ему напоминает черную лакированную лягушку; словом, не человек, а насильно помещенный в мир сходно мыслящих людей воплощенный дух мизантропии: недаром я выше упомянул Достоевского. Живые люди, мертвые люди, предметный мир, - все это для него мерзкая плоть, в его компульсивной редукции есть какая-то экзистенциальная сентиментальность. Ему, понятно, трудно думать по-другому - среди сотрудников уголовного розыска царит недоверие и страх, никакое товарищество невозможно, все стараются друг друга подсидеть и подозревают друг друга в стукачестве; каждый старается сработать на упреждение; чем-то это все напоминает параноидальные описания силовых структур писателем Суворовым.

Сам город населению под стать: он грязный, не приспособленный для жизни, логистически абсурдный и опасный; им управляет свора кровавых лицемеров; в нем даже сакральные приметы истории выглядят отталкивающе: словом, городи его обитатели совершенно гомологичны друг другу, и гомология эта является, если можно так выразиться, здешним хронотопом. (Москва по сравнению с Питером - каковое сравнение в тексте несколько раз подчеркнуто - выглядит светлым мелкобуржуазным раем, хотя и в ней жить небезопасно: здесь уже начинает проступать наша характерная метафизика города). Какая идеологическая конфигурация создала столь паршивую онтологию – догадаться нетрудно: действие, как уже было сказано, начинается в 1930 году, и более того, тема репрессий, бессудных обвинений и тотального государственного контроля здесь представлена в полной мере, хотя и по большей части периферийными сюжетными и ситуационными ходами. К чужим убеждениям следует относиться с уважением, поэтому Яковлева, разумеется, в своем праве выстраивать мотивировочную часть повествования сообразно со своими историческими представлениями и интерпретациями, дело не в этом. Дело в том, что такой подход довольно сильно подрывает жанровую диспозицию, а с ней и жанрово обусловленный читательский интерес,- все-таки детектив основывается на презумпции противостояния добра и зла, которое в бытовом представлении чаще всего репрезентируется через антагонизм героев симпатичных и несимпатичных.

С другой стороны, сама по себе эта ледяная сосредоточенная, почти экспрессионистская авторская ненависть к своим героям и к декорациям, в которых разворачивается повествование (настолько последовательная, что иногда кажется нерефлексивной), - буквально завораживает. Не так часто встретишь в литературе произведение, в котором автору безнадежно отвратителен созданный им мир, - а потому наблюдения за проявлениями этого отвращения могут даже стать компенсаторным механизмом в случае потери эмоционального интереса к судьбе малоприятных здешних действующих лиц. В какой-то момент ловишь себя на том, что уже перестал трудиться представлять себе мотивации глубоко несимпатичных персонажей и вместо этого сосредоточился на ожидании того, через какой еще эпитет, через какую ситуацию, через какой троп еще прорвется тут в адрес их авторская неприязнь: тоже своего рода детектив, и в каком-то смысле не менее увлекательный.

В целом же книга, несмотря на несколько свою утомительную, на мой вкус, страсть к метафоризации всего и вся, написана живо и увлекательно: ее можно было бы назвать хорошим антисоветским детективом, и эта констатация могла бы нам напомнить опять, что по своим методологическим, стилистическим, риторическим и дидактическим приемам и целям советское и антисоветское, как уже не раз было отмечено, почти неразличимо.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу