Ольга Погодина-Кузмина

Сука

Мария Лабыч
Сука

Другие книги автора

ПЬЯНОЕ ЧУВСТВО БЛИЗОСТИ К КОНЦУ

Мифология войны составляет первооснову любого исторического сообщества. Освободительная, завоевательная, победная или разрушительная война описана в каждом сколько-нибудь крупном народном эпосе. Боги воюют наравне со смертными, и не всегда знают исход битвы.

Для русского, вернее постсоветского человека, культ священной войны — матрица большой Истории, основа семейной, генетической памяти, общее культурное пространство с военными песнями и фильмами, героями и подвигами, миллионами жертв и ненавистью к палачам.
Но именно в этой точке находится и самый уязвимый рычаг нашего «разделенного царства», в котором «железо совокупилось с глиной горшечной».

Эта долгая преамбула. вероятно, позволяет догадаться, что в очередной рецензии речь пойдет о военной (или антивоенной, как кому нравится) повести, посвященной боевым действиям на Донбассе.
Автор книги Мария Лабыч, насколько я понимаю, лично не участвовала в боевых действиях и вряд ли служила в армии. Она, без сомнения, послушала рассказы участников, посмотрела записи в Ю-тубе.
Не причин сомневаться, что эти события затронули в душе автора священные струны и болевые точки — у кого они не болят? Сопереживать горю людей, оказавшихся на разломе войны — что может быть естественнее и благороднее? Встать во весь рост и заявить о своей позиции — стихами, прозой, публицистической статьей, да просто проклятьем в адрес врага — чего же лучшеи проще? Назначить себя военным корреспондентом, поехать куда-нибудь поближе к линии разграничения, поговорить с пострадавшими и нюхнувшими пороху, пощекотать нервы — свои и читательские — это ли не долг писателя?
И вот мы получаем пронзительно-надрывные стихи, исполненные выского пафоса, неизменно бьющие в ту же воронку, куда уже попали и гамзатовские «Журавли», и «Я убит подо Ржевом» Твардовского, и другие по-настоящему великие строки. Или, например, повесть «Сука», в которой и герои, и автор играют в военно-ролевую игру, требуя от читателя принять ее правила.
У некоторых девочек есть романтические фантазии о том, как мальчишки принимают их в свое сообщество на равных. Девочка может даже в чем-то превосходить парней, заставляя уважать себя, а затем и восхищаться. К релаьности все это не имеет никакого отношения, но помечтать всегда приятно.
« — Я — крошка, бросок которой двадцать километров в снаряге в границах
четырех часов. А твой?
— Отвали, сказал.
—  Итого выходит, если ты влипнешь, я найду, что предпринять. По крайней
мере попытаюсь, как бы мало мне этого не хотелось. А ты?
Он отвернулся, чтобы не видеть моего лица. Разговора нашего никто не слышал, и он не стал мне лгать».

Героиня повести «Сука» шестнадцатилетняя Дана Бойко — боец разведывательного подразделения украинской армии. Можно заподозрить отсылку к образу Нади Савченко, но эта тема не получает развития. Дана пережила что-то вроде психологической травмы и считает себя то ли собакой, то ли гиеной. Жизнь в интернате, сложные взаимоотношения с психологом, который путем шантажа заставляет не слишком адекватную пациентку завербоваться по контракту в армию — вся эта фантасмагория с эротической подкладкой является преамбулой к описанию военной операции, в которой героиня метко стреляет, спасает товарищей, сидит в укрытии, делает перевязки, помогает грузить раненых и совершает прочие малые подвиги на фоне недальновидности и неповоротливости мужского состава.

Автор внушает нам, что героиня в душе остается животным, у нее звериный нюх и чутье. Девушка-собака изъясняется рублеными фразами и видит сквозь стены, но стоит автору на минуту расслабиться, как героиня, которую с трудом научили не чесаться на публике, носить одежду и говорить человеческим языком, переходит на стиль вполне поэтический, даже избыточно высокопарный.

«Взгляду предстала невероятная картина. Жуткое чувство: мы будто никогда раньше не были здесь. Вновь развороченное Песково изменилось до неузнаваемости. Дым и мусор, мятые комки ворот, отрывки проводов и арматуры. Ни одного знакомого ориентира. Только, как прежде невредимые, качели взрезали горизонт. Но удивиться было некогда».

Или такое:

«Внезапно ветром мне сдуло волосы за спину. Неодолимо потянуло вперед, наружу, чтоб удержать эту почти весеннюю воздушную струю. Через пять шагов передо мной открылся длинный проход, ряд изломанных дверей с одной стороны, ряд окон, выбитых вместе с рамами и кирпичом, с другой. В прорехи крыши свисали звезды».

Рефлексии девушки-собаки наводят на подозрение, что втихаря между сражениями и ранениями она сочиняет графоманские стихи. Впрочем, стилистический разнобой книги — не главный, хотя и неколько раздражающий ненадостаток, затемняющий смысл некоторых фраз.

«Невысокий сутуловатый человек бесшумно вытек из темени и встал перед
строем».

«Впереди блеснули рельсы старой одноколейки, проросшие травой сквозь дерево шпал».

«Красный адреналин ударом втек в мои виски. Потеряв немало золотых секунд, сначала Котов, потом и я опомнились и присоединились огнем к командиру».

«Пьяное чувство близости к концу пробежало по венам, непривычно согрело
ладони».

Очевидно, Мария Лабыч стремится впрыснуть немного «красного адреналина» в холодную голову читателя, для чего использует парадоксальные метафоры и порывистый, эмоциональный тон в описании боевых действий.

«Те трое на уступе. Они погибли в бою. Вне сомнений, героически. Только вряд ли успели что-либо понять!
Нашей боевой задачей было пополнить расчеты артиллерийской батареи,
базировавшейся на освобожденной от врага и зачищенной территории за два десятка километров от новой линии соприкосновения с силами сепаратистов. Нас было двенадцать, и девять теперь».

Странно, что никто не поет про рощу под горою и горящий с нею закат — видимо, эту миссию автор оставил читателю. Но представления Марии Лабыч о войне так узнаваемы и плакатны, что там и сям узнаешь знакомую березку, случайно найденную канистру самогона, конфликт бойца и командира и прочие приметы, которые принято называть словом «штамп».

К финалу книга окончально превращается в слезодавительную спекуляцию на тему раненых детей и морального преображения героини. Видимо, ощутив фальшивые ноты в «близости к концу» автор предпочитает расправиться с Даной Бойко в духе жанровых историй про вампиров и оборотней.

Печально, что военный пафос в последние три-четыре года так широко используется для бесстыдной манипуляции нашим сознанием. На войне одни цинично зарабатывают деньги, другие — политический капитал; но большинство из нас удовлетворяются одним сознанием собственного благородства и правоты на фоне чужого упрямства и заблуждений. Это так щекочет нервы, так развлекает, дает столь приятное ощущение сопричастности судьба мира, что устоять перед соблазном почти невозможно.
Мы даже не замечаем, как силы зла манипулируют нашими слепыми чувствами негодования, душевной боли, жажды справедливости. Эти по видимости прекрасные помыслы ведут нас прямиком в ад конспирологических теорий, взаимной ненависти, раздора. И то сладострастие, с которым мы растравливаем эту рану, уже не поддается объяснению.

Ситуация на Украине мне представляется в определенной степени безвыходной, как будущее человека, который висит на скале над пропастью, держась за ветку дерева. Понятно лишь одно: ломать ветку в подобном случае — самоубийство.
Возгонка милитаристского (или антимилитаристского, что почти одно и то же) пафоса, на мой взгляд, и есть процесс обламывания ветки, на которой мы все же худо-бедно держимся. Хорошо бы понять, что в разговоре о настоящей войне наши романтические фантазии, неудовлетворенное авторское тщеславие, поиски хлесткой и пронзительной темы оказываются далеко не так безобидны, как представляется на первый взгляд. Честно сказать, я бы посоветовала всем, кого будоражит эта тема, отбросить пьяные чувства и серьезно задуматься: а имеем ли мы моральное право на это высказывание?
Книга Марии Лабыч пока не выглядит убедительным аргументом.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу