Арсен Мирзаев

Чужой язык

Артем Серебряков
Чужой язык

Другие книги автора

ТВИН ПИКС НА РУССКО-КАВКАЗСКИЙ ЛАД, или АПОЛОГИЯ ДЕТСТВА

Ну, собственно, ассоциации здесь не с событиями сериала (хотя все же, в какой-то степени, – да: с его мистической атмосферой, таинственностью и непредсказуемостью), а скорее – со специальным агентом ФБР Дейлом Купером. И «работают» эти ассоциации только во время чтения повести, давшей заглавие всей книге, – «Чужой язык». Главная героиня, М., работает в провинциальном больничном пункте, куда ее, подвергшуюся жестокому насилию, потерянную и отчаявшуюся, пригласили «принять-участие-в-программе-поддержки-и-развития-медицинского-обеспечения-труднодоступных-населенных-пунктов-сельской-местности. Ей был обещан совершенно новый дом и крупная сумма подъемных в обмен на пятилетний контракт. Государство заверило М., что нуждается в ее помощи, и, оставив необходимые буклеты, ушло». Денег М., конечно же, никаких не получила, – только домик-развалюху, дышащий на

На всю Великую Грязь, представляющую собой конгломерат из четырех сел, которыми самовластно правит некий глава, помимо самой М., дипломированного врача, приходятся два фельдшера, медсестра и сестра-хозяйка. Каждый день на разбитой повозке, в которую запряжены полудохлые клячи, М. вместе с медсестрой и одним из фельдшеров (рыжим или черным; в книге 28-летнего Артема Серебрякова нет имен, персонажи имеют либо инициалы, либо клички, либо прозвища) объезжает больных. В тот описываемый в повести день у нее было четыре вызова и, соответственно, четыре адреса в разных частях Великой

Проницательный читатель с первых же страниц «Чужого языка» начинает понимать, что попал в некое особое пространство, чем-то родственное не только знаменитому сериалу, но и кафкианскому Замку (чего стоит один лишь «великий и ужасный», только называемый, но ни разу не показывающийся в повести самолично глава со своими приближенными, держащий в страхе всю округу и живущий в собственном Дворце!); атмосферу ужаса, абсурда и абсолютной нереальности происходящего. Впрочем, создается впечатление, что сами жители этого (пред)горного селения, Великой Грязи, говорящие на чужом языке (местном наречии) не видят в том, что творится вокруг, ничего сверхъестественного. Видит – М., и ей, чужой, открывается недоступное их досужему взору, только она слышит голоса и видит тайные знаки и сигналы. Не раз за этот день ей является странный подросток, до самых глаз – «огромных» и «нечеловечески красивых» – замотанный в несколько слоев каких-то жутких лохмотьев. Его голос, то и дело начинающий звучать внутри нее, перебивает звучание другого, жуткого голоса, видимо, давно преследующего ее и явно связанного стой жутью, от которой она и бежала в Великую Грязь... «Тряпичный юноша» пытается рассказать, о грозящей ей и всем жителям села опасности, о надвигающемся кошмаре и мраке. Но слова, что звучат в ней, кажутся туманными и неясными, а звукам не сразу удается выйти из тени сознания.

Символы/намеки/подсказки рассеяны на всем протяжении повести. Перевозчик, фигура мистическая и загадочная (изрядно смахивающий на Харона, он переправляет всех желающих через реку, пересекающую Великую Грязь; история его жизни могла бы стать сюжетом еще одной повести или романа), обращается к ней со странной речью – о том, что «язык уже умирает» и «прямо во рту гниет»… Изгой, сын Трубы (одного из двух местных религиозных лидеров, противостоящего Гортани, который пытается сместить Трубу и занять его место, пользуясь поддержкой и благорасположением главы и его приспешников). Ему зашили рот красными нитками, обвинив в том, что он, якобы, покушался на жизнь главы. Он дает понять М., что ему известно имя того, кто совершил страшное преступление (была обнаружена – со следами зверских побоев на теле – недавно пропавшая 13-летняя девочка)… Река выносит на берег тело юноши в военной форме. Вначале он всем кажется мертвым, утопленником, но потом «оживает», приходит в себя и рассказывает история своих приключений – настолько дикую и невероятную, что она кажется перепевом каких-то древних восточных сказок. Заканчивается его рассказ тем, что он едва успевает спастись от преследующей его гигантских размеров козы, которой его должны были принести в жертву. С культом козы связан и один из главных великогрязьевских праздников – Козий Балаган. В этот день в жертву козе приносят четырех баранов, которых убивают четырьмя разными способами (с числовой символикой в повести тоже все не так просто, и не случайно, к примеру (вдобавок к уже отмеченному), в больничном пункте стоят только четыре койки, и это число не раз отмечается особо; но разговор о числах завел бы нас слишком далеко…).

Впрочем, пересказ «Чужого языка» в наши задачи не входит. Но мы хотим обратить ваше внимание на то, что главный акцент Артем Серебряков делает все же именно на языке. На чужом языке и языках. И начинается повесть с того, что автор пытается представить, о чем могло бы поведать и на каком языке рассказать – все то, что лишено дара речи: небо, горы, земля, дом… Далее. Солдат, попавший в странную деревню с гигантской Козой, вдруг начинает безостановочно говорить на неведомом ему самому, чужом языке и поражается этому своему внезапному умению… В самом конце повести М. слышит уже целый хор чужих голосов. Она не может понять, мертвая ли она, «или еще умирающая, и это все моя речь, и вся чужая речь – тоже моя… мы несчастные дети в мире вещей и чудовищ, мы умираем или вырастаем в новых чудовищ. или это они вырастают из нас, как из старой одежды. мы улыбаемся, делая вид, что их нет, хотя на самом деле это нас нет… у меня во рту чужой язык он не дает мне говорить и я задыхаюсь».

Но в финале нас ждет если не хэппи-энд, то, по крайней мере, –стихание мрака и ужаса… Речь обрывается. Все успокаиваются и всё затихает. Только слышно, как перешептываются дети. И заканчивается повесть строчкой, которую можно воспринять как безобидную карикатуру на всё предыдущее повествование: «И великая грязь открыла свою огромную пасть и выбежала играть на улицы».

 

От детей и игры естественным образом перекидывается мостик ко второй части книги, состоящей из четырех циклов рассказов (притч, историй): И практически в каждом рассказе речь ведется о детях, от имени детей, за детей. Так или иначе, автор здесь всегда на стороне детей, он встает на защиту детей, ибо дети – это, конечно, тоже люди, но они не такие, как мы с вами: они еще не разучились останавливать время. «Я знаю, что есть места, где человек чувствует больше, чем те радость и боль, что связывают его по рукам и ногам в обычной жизни. Здесь и сейчас, когда остановившееся время звенит в моей голове последней музыкой, я в таком месте и чувствую больше – поскольку чувствую свою малость. Я пришел сюда, чтобы не забывать, как мало я значу».

Рассказы эти очень неровные. Некоторые из них кажутся даже не вполне удавшиеся автору, нарративно перегруженными, недоработанными etc. Но в большинстве из них Артем Серебряков предстает тонким психологом детства. Рассказ обо всех этих рассказах-наблюдениях-притчах занял бы слишком много времени. Но хотелось бы выделить хотя бы два или три – из числа лучших в этой книге. Да, пожалуй, все же три: «В дикую сторону» (из цикла «Наблюдения»), «Маджента» (из цикла «Воспоминания») и завершающее книгу небольшое эссе под названием «Обстоятельство». Думается, и для автора этот последний текст должен быть важен и значим, поскольку именно в нем обнаруживается то, что, наверное, можно назвать квинтэссенцией творчества А. Серебрякова: «Мы верим, что есть обстоятельства, при которых ты свободен сказать самое важное и последнее, найдя вдруг возможность так выразить свое существо, как будто ничего, кроме него, в настоящем нет». И еще одна фраза из этого эссе, которая как нам представляется, ни в каких комментариях не нуждается, но свидетельствует о самом главном:

«…я верю, что человек может избежать зла, если научится говорить от одного лишь себя, – пускай речь его будет полна тоски и боли, пускай слова ничего не изменят, они всё же будут единственно верным доказательством того, что он жил на самом деле».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу