Арсен Мирзаев

Две повести

Сергей Ташевский
Две повести

Другие книги автора

ВНУТРИ И СНАРУЖИ

Несколько слов о «Верности». Иными критиками автор уже был заподозрен в том, что писал эту повесть абсолютно всерьез, без тени юмора, иронии и самоиронии, но зато с гипертрофированным отношением к своей собственной персоне. Представьте: сидит за компьютером немолодой уже чел с мрачной рожей, насупленный, с наморщенным лбом и сдвинутыми к переносице бровями и – по капле – выдавливает из себя слова; зачеркивает, вычеркивает, переделывает по 1000 раз…
Похож ли этот чел на поэта, писателя и переводчика Сергея Ташевского? – Ничуть! Ни на 0,1 %. Это все о ком-то другом, но только не о нем. Можно не знать Ташевского лично, – не суть. Рецензент не обязан всех знать, в конце концов. Но автора этой повести – стремительной, летящей, написанной легко и свободно, с ностальгической любовью к лучшей поре жизни (читай: молодости, влюбленности, окрыленности, светлой грусти, очарований и разочарований, надежд, желаний, стремлений, мечтаний…) – немыслимо обвинять в том, что он свою ««Верность» высидел собственной попой, невозможно представить, что он месяцами вымучивал ее, старательно и кропотливо выводя букву за буквой…

И еще в «Верности» совершенно нет ханжества, прилизанных и выхолощенных фраз. Да, в ней много юношеской «озабоченности». За героя думает «мужской половой хуй» (но, надо сказать, далеко не всегда), он им управляет, и он ему повелевает, он им вертит, диктует линию его поведения etc. Много мата? – Да, тогда (а сейчас еще, м.б., и в большей степени) студенты (не все, но большая их часть) говорила именно на таком языке., таким языком. Да-да, и главный герой – тоже. И это не только эпатаж, бравада, желание казаться «своим» в молодежной тусовке и т. п. Эти слова присущи ему органически. Он так думает. Он так говорит.

Мог ли автор обойтись без табуированной лексики? Разумеется, мог. Но не захотел, решив, что это было бы ложью, поскольку все было именно так, и именно так звучало… (А самым рьяным пуристам можно было бы посоветовать проделать простейший эксперимент: убрать все обсценные слова из повестей Юза Алешщковского «Рука» или «Николай Николаевич». Сомневаюсь, что потом, перечитывая эти стерильные и мертвые тексты, они получат хоть какое-то удовольствие).

Остается лишь добавить, что герой «Верности» не только трахается и матерится. Отнюдь. Он живет полной жизнью, путешествует, читает хорошие книги, пишет, судя по всему, неплохие стихи. Наконец, учится думать и пробует жизнь на вкус. В этой же книжке помещена еще одна повесть Сергея Ташевского – «Песок». Если бы меня кто-нибудь спросил, какую бы из составивших книгу повестей я бы выбрал для представления на премию, я бы предложил именно ее (возможно, и не стоило номинировать обе повести – уж больно они разные: и по стиля, и по качеству, и по звучанию).

Наверное, главным качеством настоящей прозы, где слова живут своей жизнью, а главным героем является сам язык, вернее, те метаморфозы, которые с ним происходят, является невозможность ее пересказать. Это произведение повествует о том, как его герои вышли из пункта А и, претерпев немало бедствий, преодолев бесчисленные преграды, пришли в пункт Б. Вот очень приблизительная и нарочито упрощенная схема «нормальной» прозы. Главное – о ней можно рассказать. Но как «перевести» на общепонятный язык текст, в котором нет «нормального» сюжета, который в данном случае образуется лишь внутренним движением самих слов, а слова эти живут своей жизнью?..

«Можно видеть мир ушами, глазами, даже руками, а можно – словами.
– А сердцем? <…>
– Что значит видеть мир словами?
– Видеть его как ты. Ведь даже сейчас ты записываешь все, что тебе послышалось. И не успеваешь расслышать ушами то, что уже успел превратить в слова. А слова – это только ты, не меньше, но и не больше».

Формально в «Песке» можно все же условно выделить некое подобие сюжетной канвы. ОН переписывается с НЕЙ по интернету. ЕЕ тексты кажутся ЕМУ необыкновенно близкими, ОН даже называет ЕЕ своей вирутальной тенью. ЕМУ звонит ДРУГ и предлагает совершить путешествие в Дамаск, куда собирается поехать автостопом. ОН соглашается, списывается с НЕЙ, объясняет, что – вслед за ДРУГОМ – едет на своей машине в Сирию через Украину, Молдавию, Румынию и Турцию. Они решают ехать вместе. ОН должен подхватить ЕЕ где-то в окрестностях Бухареста. Долгая дорога. Бессонная ночь. ОН теряет контроль. Глаза закрываются. Машина съезжает с трасы. Резкий удар. Дерево… Очнувшись, ОН обнаруживает себя на больничной койке. Буквально через несколько дней ЕГО выписывают. Заплатив 100 баксов румынским полицейским, сохранившим машину в целости и сохранности, ОН едет домой.
Но, помимо этого псевдосюжета, играющего абсолютно служебную роль, в повести происходит то, ради чего она, в общем, и была написана. И происходит все это не в «нашем» мире…
Когда герой врезается в дерево и теряет сознание, он обнаруживает рядом с собой ту самую румынскую девушку, с которой переписывался и должен был встретиться в Бухаресте. Машина почти не пострадала. Они едут дальше. ОНА ведет себя все более и более странно и непредсказуемо, заставляет ЕГО, не очень внятно объяснив – зачем, свернуть с трассы на «шоссе, которое ведет в никуда»… В конце концов, они попадают в некое жутковатое и загадочное место. ОН спрашивает ЕЕ:

«Это мертвое озеро?»
ОНА отвечает:
«Это граница. Между теми, кто мертв – и теми, кто бессмертен».
Затем герой начинает вспоминать, что он и раньше слышал кое-что об этом озере:
«Все, что знаю о мертвом озере – легенды и ерунда. Будто сюда бежали какие-то сумасшедшие, панки, рокеры, преступники. Ссылали приговорённных к смерти. Отсюда же не возвращаются. Объяснения нет, только сказки. Будто какой-то адский магнит, притягивающий человеческую кровь. Радиация, меняющая структуру тканей. Нельзя уйти. Только с ней можно жить».
С этого момент как раз и начинается то, что никакому пересказу не поддается. Да и сам герой не может понять, что творится с ним и окружающими его – людьми ли, фантомами, призраками, «наведенными воспоминаниями»? Что происходит – внутри и снаружи? ОН телепатически общается с НЕЙ и некоторыми людьми/ бессмертными сущностями, что живут в городе, выстроенном на берегу озера. И в какой-то момент осознает, что «никакого бессмертия здесь нет. И всякие излучения от воды – это да, это существует. Но это что-то другое, не к тому. Оно не отпускает, причиняет боль. А никакого бессмертия не дает. Просто у нас здесь есть остановленное время. Комфорт остановленного времени» <…> Но кое-что все же понять до конца ОН не в состоянии:

«…если мы внутри себя, если все это лишь наше воображение, тогда как мы можем говорить друг с другом? Неужели пересекаются наши воображаемые миры? Они ведь не могут пересекаться, они герметичны! А я чувствую, что не мог вас придумать...»

То, что ОН здесь почувствовал, увидел (то, что ему здесь пригрезилось), перевернуло все его прежние представления – о жизни, о смерти и бессмертии, о себе самом, о любви. Пересказать все это, происходящее там, в другой ли реальности/мире/жизни – абсолютно невозможно. Но имеет смысл закончить отклик на повесть, который неизбежным образом получился довольно странным, одной из ЕГО ключевых фраз:

«Мы все равно придумываем себе людей. Даже тех, с которыми приходится жить. Спать. Просыпаться. И если они придумывают себя, разве это что-то меняет? Только чуть больше слоев фантазии. А есть ли еще что-нибудь, кроме этого? Кроме наслоения наших фантазий?»

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу