Ольга Погодина-Кузмина

Две повести

Сергей Ташевский
Две повести

Другие книги автора

ВОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПИСЬМА

Ох, уж эта ностальгия по юности, буйству глаз и половодью чувств. И ладно бы вспоминались все эти темные аллеи за рюмкой в мужской компании, так ведь нет – садится зрелый, уважаемый человек за компьютер и начинает чесать свое неудовлетворенное самолюбие публично, путем литературной деятельности. И расчесывает на 230 страниц.

И, главное, убежден почему-то автор, что если он геолог или гидролог, как мы имеем в данном случае, то читателю должны быть ужас как интересны его студенческие годы во всех ничем не примечательных подробностях, и песни под гитару и портвейн на летней практике, а главное – как и при каких обстоятельствах он присунул потаскушке Ирке и нежной Натали, обожавшей Цветаеву.

Задумаешься невольно – чем продиктован этот писательский зуд? Есть ведь в руках у человека крепкая мужская профессия, романтическая и благородная, зачем же эти руки прикладывать к занятию столь малопочтенному, как «эротическая проза»?

Ну, допустим, пытается автор докопаться до истоков, воссоздать атмосферу эпохи. 1983 год. Тут тебе и Таганка, и недавно умерший Высоцкий, и неформалы-художники, и предчувствие крушения системы. «Антисоветские книжки из рук в руки, пьянки прямо посреди лекции, наверху (аудитории в форме амфитеатров, хрен снизу что увидишь), за тяжелыми дубовыми партами – до мычания, до блевотины. После первой сессии традиционно отчислили человек двадцать – на галерке стало поспокойней. Но все равно разбитной, похабный, с интеллигентско- шестидесятническими нотками дух факультета сразу забирал первокурсников с потрохами».

Даже подробные комментарии в конце повести автор не поленился оставить – мол, такие-то политические события произошли в приснопамятном году. Между пьянками и случками студенты не забывают обсуждать текущую обстановку:
«– Слушай, может этот комсомол сам как-нибудь отчислится? – мрачно возразила Ирка. –
Кирдык и все! И не будет нас это вообще волновать. Вот прямо завтра, да!
– Это как же?
– Ну, например, Андропов умрет.
– Ну да, сейчас умрет, конечно! Он же только начался. С чего ему умирать? У него все впереди.
Вот, американские девочки письма волнительные пишут…
– Ха! Саманта Смит, что ли? Это вообще педофилия. Хотя в его возрасте, наверное, как раз
пора стать педофилом. Как Ленин.
– А ты представляешь, что бы было, если бы Саманта Смит и правда приехала – и трахнула
Андропова?
– Да хрен она к нему приедет. Он бы наверное сразу умер от сердечного приступа».

Как вы уже заметили, Сергей Ташевский особо не церемонится с читателем. Фамильярный тон, прямолинейная похабщина, употребляемая к месту и не к месту матершина, видимо, отражают представления автора о раскрепощенности и свободе. Несколько неудачных шуток выдают намерение создать искрометную атмосферу Декамерона. Увы, увы. Как у одного из героев этой повести «стоит только над партбилет», так и читателю быстро становится ясно, что дарить ему эротические фантазии автор и не собирался. Ведь графомания не предполагает партнеров, это процесс самоудовлетворения, при котором читатель испытывает лишь неловкость случайного присутствия.

Именно такую неловкость ощущаешь при смешении похабщины с сентиментальной чепухой, которой полон лирический герой.

«Ну, наверное, он бы женился на ней, говорил бы с ней вечерами о поэзии, и пусть она нарожает ему детей, пусть греется «под лаской плюшевого пледа», прекрасно! Может, уехать куда-то далеко-далеко, в пушкинский заповедник, в ссылку декабристскую, это было бы вообще блаженством, пределом мечтаний! Он бы писал возвышенные и нежные стихи, или, наоборот, как Галич (о котором узнал совсем недавно, и уже боготворил) – гневные, страдал бы за правду, а она бы его утешала. И он бы ее трахал, трахал, трахал».

Или вот это:
«Ирка решительно и нежно направила его член в свое тело, во влажную и широкую пизду, которая обняла его и – от хуя через позвоночник – выбросила все мысли из головы. Он застонал, и тут же, как эхо, услышал ее стон. Этого было достаточно».
Вам достаточно? Как хотите, а я добавлю.
«…А ведь у них тоже был свой запах. У каждого. У Высоцкого, у Марины Влади. У Пушкина и Натали. У Цветаевой. У Галича (у него верно тяжелый, потный). Пушкин точно пользовался духами, а Натали вообще душилась без меры. Не то что Цветаева. Но все равно запах их тел, смешиваясь с духами, или сам по себе, сквозь вымытые шампунем волосы (выгоревшие от солнца, пропахшие табаком) давал какую-то единственную нотку. Которую до конца узнаешь только вблизи. В предельном влечении».

Вторую повесть в жанре роуд-муви можно отнести к разряду «экспериментальной литературы», с некоторыми отсылками к Хантеру Томпсону и Дэвиду Линчу. Мужчина и женщина путешествуют в неопределенном направлении, обмениваясь выспренными фразами и размышляя о смыслах бытия.

«– Между мужчиной и женщиной протянута золотая паутинка. Ты, наверное, знаешь, о чем я. Сначала зрение, потом слепота. Влечение – это слепота. Только осязание. Они закрывают глаза. Чувственность. Не нужно ничего видеть, взгляд становится лишним словом, становится преградой. Дистанция зрения. Со словами – иначе. Но слова теряют значение, остается лишь интонация. Порой – прямо противоположная смыслу сказанного».

Честно сказать, звучит все это еще скучнее и пошлее, чем студенческие байки. А ведь скажи советскому человеку в 1983 году, что «эротическая повесть» может быть таким унылым и утомительным чтением, он бы посмотрел с недоверием и отошел подальше. Такой вот парадокс, и невольно приходит на ум острота уважаемого коллеги про «антикобзона», который надоел уже больше, чем пресловутый «кобзон».

Ко всему прочему, автору следовало бы помнить, что полотно «Царевна-лебедь» написал не Васнецов, а Врубель. И слово «волнительно», противоречащее природе русского языка, в 1983 году никто еще не употреблял.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу