Ольга Погодина-Кузмина

Незадолго до ностальгии

Владимир Очеретный
Незадолго до ностальгии

Другие книги автора

ВСЕ ЗАКРЮЧКОВАНО

Главный герой проводит «ментальный раздел» общих воспоминаний с Варварой, своей бывшей возлюбленной. Женщина через суд требует возвратить ей дорогие сердцу воспоминания – как при разводе делят мебель. В мире, который описывает Владимир Очеретный, человечество изобрело технологии управления сознанием, вплоть до полного уничтожения личности. И эти технологии широко используются как мера наказания или профилактики мыслепреступлений.

«Из суда выходили люди. Какой-то распалённый собрат по несчастью, переживший аналогичное унижение, прокричал своей надменно шествующей экс-подруге: «Я тебе это припомню!». Киш взглядом послал парню солидарное сочувствие: бедолаге сложно будет удержать воображение от смачной расправы над своей драгоценной. А ей, по-видимому, только этого и надо, чтобы — как только между ними установится взаимный ментальный контроль — уличить его в нарушении вердикта и выбить знатную компенсацию за ментальный ущерб или даже подвести под дементализацию и тем самым ещё раз продемонстрировать своё превосходство над полным ничтожеством».

Элементы абсурда, фантасмагории, антиутопии, мощный культурологический и философский пласт – перед нами все приметы интеллектуального романа. А политическая подкладка, по замыслу автора, должна придать сюжету остроту и актуальность.

«В мире полно конспирологов, уверенных, что они-то знают, кто на самом деле управляет миром. И чем больше версий, тем для вершителей лучше».

Круг размышлений Владимира Очеретного мне близок. Пифагорейцы, герметики, фазы луны, масоны, мировое правительство, всевидящее око, протоколы сионских мудрецов, нефритовый император вселенной, жизнь после апокалипсиса. В общем, весь контент газеты «Спид-Инфо», телепередач ТВ-3 и РенТВ, начиная с рыб-мутантов в городских унитазах и заканчивая надмирной схваткой Рокфеллеров с Ротшильдами. Я сама люблю строить подобные теории, и с любопытством исследую чужие. «После распада СССР страны Запада почти моментально отказались от христианства, которое им было нужно в «холодной войне» для демонстрации морального превосходства, и вернулись к нравам и ценностям языческого Рима. А это говорит о том, что западные элиты считали куда более эффективными для управления древние языческие рецепты».

На сердце каждого думающего и чувствующего человека ложится и география романа – кто ж из нас не любит Прагу с ее средневековой мистикой, парижской элегантностью, литературной репутацией. К тому же этот город дал название историко-политическому феномену "Пражская дефенестрация"; - когда одно почти случайное событие приводит к разрастанию длительных военно-политических конфликтов.

Дефенистрация – это название быстрой средневековой казни, когда человека выбрасывали из окна замка или с другого подходящего сооружения. Помните, у Салтыкова-Щедрина глуповцы в ходе медоусобиц все норовили сбросить с колокольни очередного Ивашку? Подобные случаи нередко происходят и в наши дни. Я давно слежу за этой любопытной статистикой. Кстати, случаи загадочного выпадения из окон бизнесменов чаще всего имеют место в Лондоне – чуть не каждый год там бросается с крыши торгового центра или с высокого этажа какой-нибудь зять египетского президента или очередной деловой партнер Березовского. В общем, пока герой с возлюбленной проводит в Праге счастливейшие часы, там же открывается мировой Саммит глав государств, который для этих самых глав завершается весьма плачевно. И герой, которому накануне некие анонимные структуры заказали исследование о той самой дефенистрации, оказывается в центре политического передела мира.

«В ту пору он писал эссе о дефенестрации — средневеково-ренессансном обычае начинать всякую серьёзную смуту с выбрасывания в окно одного-двух представителей зарвавшейся знати или задирающих цены торговцев, чиновных мздоимцев, коллаборационистов и прочих адептов угнетения. Эссе Киша посвящалось роли дефенестрации в формировании политической культуры Европы, и, в частности, он тонко проводил связь между европейским стремлением к свободе и дефенестрацией, как разновидностью свободного падения. Из этого при желании можно было сделать вывод, что стремление к свободе легко приводит к падению, и далее порассуждать, всегда ли такое падение неизбежно или только при ложном понимании свободы».

Короче говоря, автор вместе со своим героем ищет закономерности в движении общественных идей, пути дальнейшего развития человечества. И тут все закрючковано, как говорила Рената Литвинова в небезызвестном фильме. На страницах фантасмагорического романа вдруг появляется реально существующий человек, наш общий с автором знакомый.

«— Мне не пишется, — пожаловался ему писатель Былинский, у которого Киш надеялся вызнать рецепт от творческого кризиса. — За две недели — всего три страницы и даже не хочется их перечитывать. Поневоле начинаешь подумывать: не пора ли класть перо? Допишу этот роман и… я начал новый роман, я тебе не говорил? Уже знаю его название — «Акция». Хотел назвать «Действие», но «Акция» лучше звучит. Я опишу в нём всё наше время! Уже есть сто страниц, но надо больше, надо четыреста, а у меня, словно ступор какой-то… Помимо пронзительного дара описания Валерий обладал хорошо развитой способностью погружаться в собственные проблемы до депрессивных глубин, и сейчас, судя по всему, был момент очередного погружения».

Проницательный читатель тут невольно заподозрит выход из романного пространства в реальность, намек на то, что тайное сообщество кафкианцев существует не только на страницах книги.

«— Короче, — подытожил он, — ничего нового тут нет. Пойди в галерею — там полно картин, где под основным слоем красок скрываются иные сюжеты. Когда картина получалась неудачной, художники просто их закрашивали и писали на том же холсте заново. Так что наша с Варварой история стара, как мир, разве что в последние годы-десятилетия технологии здорово шагнули вперёд, и у людей появилось больше возможностей начинать жизнь так, будто прошлого не существует и никогда не существовало».

Чего недостает книге, чтобы преодолеть отвлеченность интеллектуальной игры и нарастить живые мускулы? Недостает энергии, чувства, страсти. Все происходящее процежено через фильтр рефлексии героя, у которого нет никаких споров с автором и, следовательно, с читателем. Перед нами поставлен ряд загадок, но мотивации к их разгадыванию нет. И то, что вялое недоумение героя, вызванное в начале романа неожиданным поведением бывшей подруги, в конце романа разрешается столь же вялым объяснением, не заставляет сокращаться быстрее сердечную мышцу, не говоря о всяких прочих. Роман вроде бы должна «держать» любовная линия, но любовь здесь слишком умозрительная, отвлеченная, что-то такое, что существует только в рассуждениях героев – сродни конспирологических теорий. Даже под угрозой потери собственной личности герой не испытывает ужаса или тоски, а продолжает логические построения:

«Разумеется, у этого решения есть свои недостатки: например, ментальная неполноценность его не слишком радует. Он прекрасно понимает, что никто в здравом уме не доверит серьёзную информацию, настоящее большое дело, человеку, чьё сознание находится под чьим-то контролем, пусть даже и частичным, да ещё с риском дементализации. К тому же есть такое психологическое явление, как ментальная брезгливость — боязнь заразиться неудачей. А ещё люди суеверно подозревают, что частичным контролем дело не обходится — эта штука, которая обеспечивает взаимный контроль, соблюдение условий ментального раздела, вполне может иметь двойное назначение».

Критик «Нацбеста» иногда напоминает гоголевскую невесту, которой хочется отщипнуть понемногу от каждого жениха и слепить из этой глины нового. Будь моя воля, я бы всыпала в «Незадолго до ностальгии» хорошую дозу крепкой бульварной интриги (как, например, у Валерия Бочкова в «Берлинской латуни»). Совет, конечно, несколько нахальный, но вдруг Владимир Очеретный прислушается и передаст его прочим кафкианцам?

Да, еще имя или прозвище главного героя, «Киш». В нем слышится эхо советских подростковых книжек, пионерских побудок, летних лагерей отдыха. Всякий раз, когда натыкаешься на это имя, вспоминаешь «царицу полей» кукурузу и невольно теряешь нить конспирологической интриги. Раскрывать интригу названия не буду, но слово «ностальгия» здесь имеет тайную прагматику, как пресловутый «новичок».

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу