Вероника Кунгурцева

Может, весной

Игорь Шнуренко
Может, весной

Другие книги автора

Вспомнить всё

Вот еще одна мемуарная история, хорошенько приправленная трансцендентностью. Вернее, не история, сборник мемуарных эссе, сшитых на живую нитку.

Начало было многообещающим: «Смерть случилась со мной как досадная оплошность по дороге в Токсово». Однако ничего путного в дальнейшем не произошло: даже смерти персонажа. Сплошной обман и подмена: вместо повести – сборник бессвязных эссе о жизни некоего Геры, ну да, возможная авария (гололед, «вот «Матрикс» и закрутился, потеряв управление»), как повод вспомнить всё: «Конечно, я уверен, что перед смертью жизнь проносится перед глазами, как кинолента». Но в киноленте обычно есть сюжет. Хоть какой-то. Здесь сюжета нет. А заголовки мемуарных эссе утоплены в массиве текста, а не вынесены в «содержание», ну, вот они: колясочка, телескоп, лес, звезды, небо, дом, слова, справа, слева, 555, мечтами, поэты, паузы, ничего, до, и после, прогулка, что с того, пыль, книга, я тебя убью, изменения, конец света, 50 оттенков, танцую, Патмос, партия.

Понятно, с чего всё начинается: с колясочки. Дальше – мечты о телескопе. Мальчик-то не простой, всё в небо смотрит, но, когда вырастает, говорит: «Я могу создать свое небо и населить его пылающей любовной страстью. Бывшие точки света забудут математику и станут клубиться, сходиться и расходиться в позах кама-сутры». Правда, до кама-сутры ему далеко-о, как до неба, а вот порнография на кинопленочке присутствует: «Мы сразу легли, но я не мог. У меня в голове, как в первый раз, не переключился тумблер. Мы почти не спали эту ночь, одевались и раздевались, пили чай, разговаривали, но только под утро, когда она уже оделась, чтобы снова идти на завтрак с коллегами, я почувствовал сильное желание, затащил ее в кровать, снял с нее трусики и вошел в нее». «Оральный секс и был, собственно, в ее понимании сладким раем, возможностью соединиться с крайним. Она любила заглатывать член так глубоко, насколько могла, это, очевидно, и был для нее сердечный предел, за которым уже не бывает жалости». И такого добра в этих мемуарах много. Причем, из воспоминаний не исключаются также побочные любовные истории всех этих Аннушек (или как их там): «Она давно хотела съездить в Прованс и потому не отказалась, когда Стен предложил ей это, но она уже знала, что эта поездка для них будет последней». Это какой-то глянец для тетенек, мечтающих о личном маленьком олигархёночке и Провансе. Причем, для умных тетенек, ведь и дяденька Гера очень-очень умен, как и его пассии, вот, например, такой пассаж: «Я тогда только начал работать пресс-секретарем местной нефтяной компании (…). Она любила умных мужчин. Ей явно нравится, что я вошел в нее сзади, но сейчас я не обращаю внимания на ее предпочтения». Или: «Почему он женился на Марине. Она была необыкновенная. Дело даже не в уме – ум для нас был делом привычным, это был своего рода пропуск в клуб». А вот еще: «Мои женщины после Ксюши были одна лучше другой. Прекрасно воспитанные, образованные, умные, с чувством стиля. Им без видимого труда давалась карьера в любой области, причем область выбирали они. Красивые безупречно. Отзывчивые, тонкие, понимающие». Да, да, да: читательницы Музиля и листательницы альбомов Чюрлёниса. Но хватит уже! Нет, вспомнила: была еще негритянка то ли в Нью- Йорке, то ли в Лондоне, – так что очень хотелось назвать рецензию «Это я, Герочка», но рука не поднялась.
Герой позиционирует себя так: «Я типичный русский мужчина. У мужчин моего поколения много свободного времени, которое нужно чем-то занять. Мы из тех, кого учишь, учишь, а они кто в лес, кто по дрова. Поэтому лучше не поручать нам ничего». Ну, вроде так, с иронией. Ну, и как «типичный русский мужчина», и как очень умный человек, в то время как Америка бомбила Югославию, Гера отправился в… «Америку, прямо в глаз бури». Правда, ничего предосудительного он там не делал: «Я жил в Северной Каролине и занимался в основном тем, что читал Платона». А в Лондоне, как умный человек, работал на Би-би-си. А потом вернулся, и вот – бах, почти авария.

Ну, и, понятное дело, в такой ситуации у героя не может не произойти разговора с Богом; тут вышел долгий разговор, почти трактат…

«Если я есть в Тебе, разве я могу прекратить существовать? Но если Тебе все это надоело, ты устал иметь дело с тысячами, миллионами таких ничего особенно не значащих воспоминаний? Ты больше не можешь существовать?» Разумеется, не только Богу, но и самому обычному читателю, в конце концов, все это надоедает, он устал от таких воспоминаний до того, что ему уже тоже не хочется существовать.

Но в финал этих мемуаров помещено трогательное эссе о смерти отца, которое одно оправдывает существование этой пустопорожней прозы, то есть, не оправдывает, нет: нужно вынуть всё, что навспоминал, и оставить только это эссе.

Комментарии посетителей