Вероника Кунгурцева

Заземление

Александр Мелихов
Заземление

Другие книги автора

Заземление и наказание

Мысль религиозная, – одна из основных в этом сезоне. А в данном случае – перед нами еще и петербургская повесть, или по-другому сказать: роман идей, – что, конечно, накладывает на текст некую печать… бога литературы, что ли, если таковой существует: ну, Мусагета там (или Мельпомены в содружестве, – и в соревновании, – с Талией). Одним словом, помолясь, начнем осторожненько распечатывать.

Архитектоника повести такова: чередуются главы от лица Савла (Савелия, Савика), мужа, и Симы (Шестикрылой Серафимы), жены. Ну, да, это вроде того рассказа Акутагавы Рюноскэ «В чаще», когда восприятие одного и того же события (и рассказ о нем) сильно рознятся в зависимости от того, кто говорит; и «Шум и ярость» Фолкнера приходит на ум (поток-то сознания), к тому же Савл – психоаналитик и на прием к нему со своеобразными исповедями попадают самые разные люди, в том числе, очень такие… бенджистые и кэддистые, вроде проститутки Кончиты: «Кругленькое милое личико светилось, – нет, уже и не безгрешностью – невинностью. Невинностью козы и зайчихи». (Разумеется, рассказы «пациентов» идут от первого лица, а вообще повесть написана несобственно-прямой речью). Поскольку Савл – психоаналитик, то идея заземления, которую он проповедует (у него даже есть одиннадцать учеников) и по которой старается жить, – правда, у него не очень выходит: «Он и сам еще недостаточно заземлился, но он обязан вдалбливать и вдалбливать себе, что эта тошнота не более чем наследие ханжеской морали – главной разрушительницы нашего счастья, главной причины царящей в мире злобы», – продолжает идеи Фрейда (ну, или Фройда, если вам так больше нравится), учителя. Идейка так себе, не хуже других в том же роде. «Главная идея психосинтеза, который он проповедовал, – ЗАЗЕМЛЕНИЕ: любым своим чувствам и поступкам нужно искать самые «низкие» причины и приучать себя не стыдиться их (…) Фрейд создал психоанализ, а он психосинтез, не итальянскую мешанину, призванную примирить «высшее» с «низшим», а полный отказ от «высшего» (...) Поэтому одна из первейших задач психосинтеза – неуклонно заземлять все, что претендует быть неземным, забыть о грехе и сделаться безгрешными, как звери». Отсюда и «в нежные минуты его Симкарточка представлялась ему невыносимо милым и поразительно смышленым зверьком», отсюда все эти «козы и зайчихи», «хрюши», «драгоценный поросеночек».

На другом полюсе, противопоставленная идее «заземления» – мысль религиозная, и её носитель и воплощение отец Павел Вишневецкий, тесть Савла, чьи идеи, в основном, переданы Лаэртом (любовник из жалости Симы). Если одной цитатой, то: «А церковь, уж какая ни есть, единственная партия неба». И, похоже, что прототип Вишневецкого – отец Александр Мень, убитый неизвестным, орудие убийства – топор.

Да, конечно, прежде всего, при чтении «Заземления» на ум приходит Достоевский. При том, что в тексте его имя упоминается раз двадцать, в самой разной связи. Например… «– Ну как тебе история? – Даже и не знаю, что сказать. Как будто неизвестная глава из «Братьев Карамазовых», что ли. Люди сейчас так не говорят. – Хм, сочту все-таки за комплимент. Я действительно начинал писать роман об отце Павле, это была первая глава. Но труд упорный ему был тошен. И потом, действие какое-то нужно. Путешествия, приключения и фантастика. А мне интересны только разговоры». Или: «Сима же двинулась вперед так уверенно, будто ее и правда кто-то вел, и – и остановилась перед надгробием Достоевского». Или целая глава «Перстень Достоевской».

Топор несколько раз появляется на страницах повести: в рассказе отца Павла о разбойнике и «собрате»: «Священник протянул ему левую руку для поцелуя, а когда тот наклонился, правой рукой взял топор и сказал: «Бог, может быть, и простит, а я не прощу», – и что было силы ударил топором по обнаженной шее». Еще: в мистическом финале, когда Савл пытаясь спасти «ковчег», который «со скоростью гоночного автомобиля» шел «прямо в эту черную щель», а капитана в рубке не было, и не было даже ручки на двери, и вот он «что есть силы звезданул красным топором по стеклу». Ну, и опосредованно: «бешено стиснутый рот, похожий на рубец от топора». Правда, кроме топора в тексте фигурирует «малайский крис! Острый как черт», который и ранил Савла, на которого ополчились какие-то силы: «беснование за окном».

Теперь о недостатках: мне показалось моветоном (чтобы не сказать грубее), когда фамилию Достоевская (пусть это псевдоним) носит телеведущая, которая «не сводя со зрителя влекущего взора, (…) медленно раскрывала кукольный ротик и сладострастно вводила в него розовое эскимо, а затем еще более сладострастно выводила». И вот этот эпизод в исповеди Вроцлава (еще один персонаж, апостол «глубины»: «в политике он в основном видел уход от глубины, а в искусстве, наоборот, погружение в глубину»): «Он много раз слышал, как солдаты это сулили: ничего, придем в Германию – мы немкам покажем. Но как-то не думал, что и в самом деле покажут. Без злобы, просто по праву – неужто уж мы такой мелочи не заслужили? Еще и щедро делились с друзьями, если попадалось что получше. Иногда смеха ради могли изнасиловать старушку, а напоследок воткнуть бутылку горлышком вверх – когда и погулять-то…» Воля ваша, как- то это из той оперы, где два миллиона изнасилованных немок, и вообще мерзковато… И еще: вживленное в текст аутентичное жизнеописание Войно- Ясенецкого (про которого «Савл что-то слышал: знаменитый хирург, лауреат Сталинской премии и вместе с тем епископ»), которое, поднявшись в квартиру исчезнувшего тестя, он читает и комментирует (уточняю: не только Войно-Ясенецкого, но и, например, протопопа Аввакума, на которого, кстати сказать, на взгляд жены, похож сам Савл), – это страниц пятнадцать, ну, очень большой кусок (сократить бы). Культуртрегерство, как оно есть, да, но это утяжеляет повествование. Хотя, разумеется, влияет на перерождение Савла: «А собственно, кто не младенец? Младенцы все. И как же можно ненавидеть, в чем-то серьезном обвинять сосунков?.. Может быть, Иисус, или кто он там был, именно это когда-то и понял? (…) Религия это что-то внешнее, какой-то неясный Господь неизвестно на каких небесах. А я им говорю, что царство божие внутри вас. В каждом живет младенец, вот ему и верьте».

Остается добавить, что абсурдистский показ телепередачи про отца Павла очень хорош. А гоголевский финал этой петербургской повести – божественен.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу