Ольга Погодина-Кузмина

Номах

Игорь Малышев
Номах

Другие книги автора

ЗЕМЛЯ В ИЛЛЮМИНАТОРЕ

Книга эта напоминает некую огромную махину, вроде парового двигателя. Валы, цилиндры, шестеренки бешено вращаются, из труб со свистом вылетает пар. Но сама конструкция никуда не движется, и не придает импульс движения. Роман «Номах», в котором явственно слышатся отзвуки фадеевского «Разгрома», «Конармии» Бабеля, «Чевенгура» Платонова и, не в последнюю очередь, Пелевинских «Чапаева и Пустоты», не приращивает смыслов к уже известной нам истории атамана и философа Нестора Махно, зашифрованного Есениным в жутковатом по звучанию, ветхозаветном имени Номах.

Выскажу смелое предположение, но мне показалось, что перед нами сценарий эффектной компьютерной игры по историческим мотивам. Чего стоит уже первая сцена с разрубанием шашкой провинившегося командира.

«– Своя шкура ближе? – заорал потерявший над собой контроль Номах и метнулся с коня вниз. – Вот тебе твоя шкура! Вот чего она стоит!..

Опустился возле хрипящего, перемазанного землёй ротного, выхватил шашку и принялся полосовать ещё живого человека вдоль и поперёк. Кровь, клочья мяса и одежды летели в стороны, батька лупил, будто кнутом, забыв обо всём и распаляясь всё больше и больше». Так и представляешь эту картину, отрисованную азиатскими аниматорами и озвученную пронзительными боевыми воплями. (Процесс умирания жертвы здесь, как и в компьютерной игре, выведен за кадр, это условность). Подъедают останки порубленной жертвы свиньи, совсем как в сериале «Дэдвуд».

В книге много таких, картинно-жестоких, причудливо эстетизированных сцен. Вот мальчик Евграф (случайно ли созвучие?) начинает мстить за смерть отца и насилие над матерью.

«(…) Евграф неожиданно подошёл к одному из беляков, подвижному и весело-горластому, и снизу-вверх выстрелил ему в живот. Пуля вошла в грудь и вышла из шеи. Растерялись все: номаховцы, пленные, селяне. – Я его помню, – негромко сказал мальчик, опуская пистолет. – Он мамку давил. Смертельно раненый боец корчился у его ног, царапал землю, пускал красную пузыристую слюну. Пистолет у мальчика отобрали, но не прошло и двух недель, как он пырнул в живот ещё одного бойца, тоже повоевавшего за белых. Подбежавшим номаховцам повторил прежнее: «Я его помню». Было то правдой или нет, не знал никто, но опасаться его с тех пор стали все, и бойцы, и крестьяне. – Кто его знает, что за каша у него в котелке варится? Возьмёт топор да и тюкнет по затылку... Перебежчик, раненный ржавым, сделанным из старой косы ножом, через неделю умер в госпитале от заражения крови».

Мальчик-оботень – популярный персонаж рисованной манги. Девочка-жертва, выскочившая из комиксов хентай.

«– Хорошие мои годы. Для всех в самый раз. Тринадцать.
– Тринадцать? – переспросил Архип. – Это что ж ты, с одиннадцати лет?..Она согласно качнула плечами.
Архип кивнул на табурет рядом с собой.
– Сядь.
– Да уж насиделись вроде. К делу пора.
– Сядь ты, ради бога...
– Ну, сяду. Чего мне бояться? – ответил та, медленно возвращаясь к столу. – Чего я в этой жизни не видала? Уж тебя-то одного точно не побоюсь, хоть ты и здоровый, как паровоз. И не с такими управлялась»…

Читать роман как последовательность событий не получается, то и дело автор уводит тебя в сны, в отсылки к фильмам-боевикам, мрачным сказкам или чужим книгам. Еще один любопытный фокус текста – в нем все время натыкаешься на топонимические названия, с недавних пор мелькающие в медийном пространстве в связи с другой, сегодняшней войной. Александровка, Счастье, Текменевка, Салтовка. Там, в донецких степях, на Кубани, на Дону, у Перекопа, завязывались узлы истории, которых не распутать нам по сей день. Знакомые типажи. Даже имена.

«Скажите, Дрёмов, есть в вашей жизни какое-нибудь слово, которое вы любите больше жизни?
Донцов ходил вокруг привязанного к стулу пленного, меланхолично выпуская изо рта колечки дыма.
– Есть такое? – снова спросил он. – Или, может быть, не слово? Всё-таки слова, как ни крути, это пошлость. Ну, назовёте вы что-то вроде «родины», «России» или, не приведи бог, «революции». Пошлость ведь, как и вся политика вообще. Может, есть у вас любимый человек, и тогда его имя для вас, наверное, и бу-дет самым дорогим, нет?
– Даже если и есть, я не хочу, чтобы вы касались его имени своим поганым ртом, – с трудом сказал Дрёмов».
Будто история, сделав виток, возвращает нас в «день сурка», ни намеком не сообщая о том, что и как мы можем исправить, чтобы прервать цепь повторяющихся событий. Поэт Сенин (Е-сенин, отдаленный прототип) формулирует это созвучие времен:
«И я больше никогда не уеду из России. А возможно, меня больше и не выпустят. Тут сейчас опять происходит что-то удивительно интересное и, как обычно, донельзя жестокое. Я не хочу уезжать. Давно решил, если меня не перемололи жернова Гражданской войны, пусть меня перемелят жернова мирной жизни». Сквозь призму постмодерна события прошлого принимают искаженный, невсамделишный образ, словно глядишь сквозь линзу космического иллюминатора.

А Махно-Номах в своем последнем сне улетает в космос. На атомном двигателе, до края Вселенной.
Как персонаж забытого анекдота, который все мечтал сделать ероплан и улететь отсель к едреной бабушке.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу