Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2019

09.04.2019s

Опубликован Короткий список и состав Малого жюри

смотреть

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Наташа Романова

Белые на фоне черного леса

Елена Минкина-Тайчер
Белые на фоне черного леса

Другие книги автора

Два мира – два Шапиро

Одну школьницу изнасиловал майор Пронин. Правда, здесь его понизили до провинциального участкового лейтенанта. У моей бабки была книжка («библиотека военных приключений»), где он с пистолетом на обложке. В народной мифологии американцев майор Пронин – карикатурный архетип советского тупого мента, что-то вроде медведя с балалайкой. В романе Минкиной-Тайчер он, как кощей бессмертный, продолжает выступать в качестве собирательного, но обезличенного воплощения зла, безнаказанности и насилия, где насилие уже перестает быть собирательным, обретая конкретную жертву (объект поражения) с далеко идущими последствиями. Злодей не случайно лишен визуальных и персональных составляющих – у него отсутствует речь, лицо, характер и вообще внешность как таковая. Это дьявол. А дьявол – в деталях. Вот он тянет к девочке свою «жесткую с нечистыми ногтями руку», распространяя «отвратительный запах колбасы и табака», и она видит «форменные штаны в отвратительных желтых пятнах».

Но гарантом физической, а не воображаемой злодейской яви является озязаемое орудие зла, посредством которого безликий черт в погонах сокрушительно вредит девичьей природе, сеет в ней хворь и опустошение, в результате чего у объекта поражения наступает (в переносном смысле) «полная слепота, ступор, выпадение сознания». Это орудие – заряженная злом демоническая палка, которой он наносит необратимый вред телу жертвы, не говоря уже о душе: «разодрал трусы и воткнул прямо внутрь, в тело жесткую толстую палку».

Из-за последствий злодеяния героиня в дальнейшем, не имея возможности стать матерью, считает себя на почве бездетности «навеки изуродованной ущербной дурой» и стремится «любой ценой обрести собственного ребенка, стать как все» или взять на воспитание сироту. В «русской» части романа это является главным содержанием жизни героини и основным мотивом, а местом, где происходят действия и разворачиваются истории жизни и личные драмы, являются государственные детские учреждения для сирот.

В описании неприглядных тоскливых будней детского дома и психоневрологического диспансера нет особых адских подробностей или натуралистического хоррора, которыми обычно сопровождаются репортажи и сводки происшествий оттуда. Автор предпочитает воздерживаться от обличительного инспекторского взгляда и прямых оценок, давая возможность высказаться персоналу заведений, людям, которые не интегрированы в сюжетный ход событий: заведующей отделением, работницам столовой, сестре-хозяйке, простым нянечкам. Они говорят друг с другом между мытьем котлов и полов, обсуждают, как выкроить денег на ремонт и замену сломанных коек, где раздобыть тряпок на пришедшие в негодность полотенца и простыни, судачат на темы, о которых не принято говорить за пределами этих скорбных заведений.

Своеобразна и речь современников, давно живущих за рубежом, и внутренние монологи этнической немки Алины Краузе, и речь детей – впрочем, писательница им не дает возможности много говорить, и это правильно со всех точек зрения, особенно художественной достоверности: нет ничего более отталкивающего в художественном произведении, чем дурно стилизованная речь современных подростков взрослыми авторами, которые думают, что они умеют это делать. Точно подмечены интонации, лексика, а главное, общие стереотипы мышления, которые в последние годы усиленно формируются центральными СМИ и общими тенденциями развития современного общества России. Вот, например, монолог простой работницы ПНИ 53-х лет:

«А я вот никого не сужу, даже если и отказались. (...) А теперь представьте, такую уроду скособоченную домой принести. (...) А какой мужик это вынесет?! Нет, что ни говорите, а государство правильную политику держало – раз случилось у человека такое несчастье, народился ДЦП или опять же Даун, так и оставь в роддоме, зря не мучайся, государство пристроит. (...) А я тоже против американцев. Своих пусть растят, чем наших забирать. У них-то одни негры на усыновление или какие китайцы. А зачем наше дитя в чужие земли отдавать? Здесь родился, здесь и умри. Еще неизвестно, какая там судьба ждет – в машинах на жаре забывают, лекарствами психическими поют, бьют. Вы разве передачу не смотрели? Не верите? А я верю! Это у нас народ добрый, последнюю рубаху снимет, а там главное – деньги».

Американцы тут при том, что вторая сюжетная линия ведет за океан. Простая американская семья (булочник и домохозяйка, свои дети есть) хочет усыновить и лечить больного сироту, от которого не один раз отказывались русские усыновители. Все идет по плану, но выходит закон, который в народе называют «закон Димы Яковлева». Разрешить этот конфликт законными способами нельзя. Поэтому в ход идет специально разработанный план действий. Для этого была организована многоходовая трансатлантическая спецоперация, про которую можно уверенно сказать, что «такое только в книгах и бывает». Столкновение бездушной государственной бюрократической машины и человеческого сердца разрешился в пользу последнего и закончился хэппи-эндом: сироту вывезли за границу и тем самым он спасен, а семья счастлива.

Вся эта история со счастливым концом в высшей степени неправдоподобна и, что называется, «развесиста». Всерьез ее может воспринять только очень наивный читатель, привыкший к еще более развесистым сюжетам развлекательных сериалов. Тем не менее гротескная нарочитая художественная условность может обернуться увлекательным сказочным сюжетом, стоит лишь чуть отклонить в сторону градус читательского восприятия, как при разглядывании голографического изображения. Сказочный герой должен перелететь через горы и моря-океаны, чтобы освободить из объятий чуда-юда поганого или змея-горыныча некое дорогое существо, в зависимости от сюжета и литературной адаптации истории. Эта цель является сверхценной: герой проявляет и активирует личностные качества, которые раньше вне экстремальной ситуации не имели необходимости проявиться: простодушный проявляет несвойственную ему ранее хитрость и изворотливость, дурак оказывается умнее многих записных умников, физически слабый и маломощный задрот начинает обладать недюжинной силищей и демонстрирует чудеса боевых искусств. Кроме того, у всех народов мира в каждой волшебной сказке на помощь герою всегда мобилизуется лояльная фанбаза дружественных мелких существ, готовых отплатить ему за ранее оказанное уважение или доброе дело (мышь, которая тянет клубок, указывая дорогу, заяц, отвлекающий на себя дикого зверя, сторожевой пес, без звука пропускающий героя на объект через кордон и тд). Выясняется, что все эти малозначимые сущности повязаны с главным героем круговой порукой добра, и теперь это значительно облегчают ему путь к успеху.

А в основе всех сказочных приключений и перипетий всегда неизменно лежит один конфликт: противостояние добра и зла.

В данной сюжетной ветке романа происходит по сути то же самое. Группа людей «по предварительному сговору», то есть, коллективное тело, сплоченное в единое существо, объединенное общей целью, осуществляет сложносочиненную телепортацию – хитросплетенное трансатлантическое перемещение из одной страны в другую и обратно через третью (на этот счет есть грубое народное выражение: «из пизды на лыжах и из жопы на коньках»). Цель телепортации – вырвать младенца-сироту из железных когтей готового его сожрать чуда-юда поганого или змея-горыныча – взбесившейся государственной машины. Необходимо спасти и похитить ребенка из психоневрологического диспансера – цитадели зла, охраняемого церберами антигуманного законодательства, куда и муха просто так не пролетит. В ход идет весь подручный арсенал фантастических в условиях сегодняшней реальности средств: дерзкая подделка документов (похищенный маленький мальчик летит по поддельному паспорту большой девочки); сама девочка в это время в другом месте самоотверженно совершает отвлекающие маневры (слегка умственно отсталая девочка в параллельном сказочном мире вполне сойдет за зайца). Переодетый мальчик волшебным образом временно превращается в девочку. Попутно необходимо решить еще целый ряд квестов – незаметно пробраться в больницу, заговорить младенца, чтобы он не орал, вынести наружу, быстро унестись от возможной погони и т. п. Тут на помощь приходит главная представительница лояльной фанбазы, добрая волшебница, которая берет на себя наиболее ответственную часть операции. Являясь фактически невидимой для всего персонала, поскольку примелькалась – здесь ее хорошо знают (будто в шапке-невидимке) – она и выкрадывает ребенка. Суммарная активация личностных качеств коллективного тела всех участников спецоперации – хитрость, смелость, смекалка, изворотливость и ловкость – происходит исправно, своевременно и слаженно – все проходит без сучка и задоринки, несмотря на то, что в обычной жизни вне коллективной составляющей и сказочной художественной условности каждый из них сам по себе далеко не идеал и ни на что подобное не способен, ибо все они самые что ни на есть простые упитанные обыватели и тюхи, любящие всякие примитивные радости – покушать, поспать, телевизор посмотреть и тд.

Показательно, что связующим звеном между заокеанскими странами – между двумя мирами в поединке добра и зла – выступает типично сказочный персонаж Вася Гроссман, сам назвавший себя в дошкольном возрасте именем самого сильного человека, о котором он тогда слышал, когда жил в бедной деревне под Калугой – первого в этих краях кооператора Гроссмана. В фольклоре многих народов часто используется метонимия – называние самого себя либо детей наименованиями, заимствованными из реалий окружающего мира – предметов, животных или явлений – с целью ритуально-обрядовой мимикрии, чтобы спрятаться от злых духов, а заодно и от преследования злой судьбины.

Сын беспутных многодетных алкашей Курочкин, назвав себя и младших родственников чужим именем сильного человека, сам ушел и увел брата с сестрой от судьбы, не сулящей им ничего хорошего. С тех пор Василий является носителем нечеловеческой воли, терпения и силы духа, а также наделяется могущественными волшебными возможностями, чтобы спасать своих от огня и зверья. Если приглядеться, то в этом герое нет ничего человеческого – это типичный персонаж героических волшебных сказок – богатырь мальчик-с-пальчик, покати-горошек, старший брат, который решает все проблемы и перед которым рушатся все законы и границы. Обет молчания (добровольный мутизм, которым он отгораживается о лишних вопросов в ответственные моменты), страшная тайна, которую он держит в себе долгие годы (убийство матери в пятилетнем возрасте в целях спасения малолетних детей) и многое другое.

Получившийся голем – это фольклорная метафора в том виде, в каком ее может реализовать заданный литературный контекст, а главное, принять коллективное читательское сознание, основанное на вере в чудеса и счастливый исход любых страшных сюжетов народных сказок.

Именно так прочесть эту сюжетную линию мне показалось намного интереснее, чем в прямом социальном контексте. Но вот другую тему, которая проходит через все сюжетные линии, никак иначе прочесть не удалось: здесь задача, увы, не имеет решения.

Тема «мать-дитя» немедленно повергает авторов всех времен и народов, кроме древних греков, в священный сакральный пафос. Здесь мотив материнства и детства, который находится в центре главного конфликта – личного и государственного, – сразу сгоняет с лиц все гримасы, кроме напряженно-скорбной, если речь идет о бесплодном чреве, и восторженно-умильной, если наоборот. Таково привилегированное положение в традиционной литературе данной темы.

Увы, оборотной стороной рассуждений о «вечных ценностях», о «наболевшем» или «сокровенном» всегда является пошлость в химически чистом виде. И она, как и набор «священных» тем, которые всех одинаково устраивают, не знает границ и политоты́. Тут же откуда ни возьмись вдруг поднимается со дна и весь подручный арсенал, обслуживающий беллетристическое дурновкусие: градации, риторические вопросы, перечислительные ряды, заплесневелые тропы и фигуры речи и тому подобный рвотный порошок, на который ведутся недалекие читательницы, любящие добрые «жизненные» книги, «добрые и светлые» фильмы, «добрые» бардовские песни, с придыханием говорящие о Цветаевой, Левитанском и Шопене. Весь этот мешок с добром они считают «подлинной культурой», и слово «пошлость» для них означает не это все, а «то, что ниже пояса», причем само это выражение они пошлостью не считают.

«Что все-таки означают родительские чувства? Для чего непостижимая природа создала такую странную и зачастую мучительную самоотверженность? Дурнота, растущий безобразный живот, нечеловеческая боль родов, бессонные ночи, воспаленные кровоточащие соски, простуды, дебильные утренники в детсаде, несделанные уроки, разбросанные вещи, репетиторы, счета за телефон. Можно ли прожить, не познав этой сомнительной радости?».

Надо сказать, что не только в литературе, но и в жизни вообще подобные разговоры на серьезных щах навевают скуку и чувство неловкости. В литературе эти чувства только многократно усиливаются. Нет ничего более скучного, чем пересказывать свои сны и толковать о детях. Это, конечно, не глас самого автора, а внутренний монолог персонажа, главной темой жизни которой является бездетность, но от этого не легче. К тому же эти лирические фрагменты небезупречны в художественном плане: изобилуют сомнительными штампами (перечислены выше).

«И каков вообще смысл ежедневной бессменной родительской доли? – Может быть, воспитать единомышленника и друга? (...) встречать рассвет на берегу у костра? Или, наоборот, вырастить независимого человека будущего». Я бы на это уклончиво ответила словами поэта Болдумана про удачное совмещение в организме алкоголя и некоторых запрещенных веществ: «Хорошо, когда есть и то и другое», а про себя подумала, что «человека будущего» нельзя вырастить, погрязнув в культуре прошлого, «встречая рассветы» и сидя у костра (при свечах) и вообще очень сомнительно, нуждается ли «будущее» в наших биоподгонах.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу