Денис Горелов

Дети мои

Гузель Яхина
Дети мои

Другие книги автора

Гузель Яхина «Дети мои»

У Гузель Яхиной главная беда — доброжелатели.

Тонны графоманского елея, вылитые сырихами на ее дебютный роман, мешали его прочитать: думалось, уж не достойна ли и она сама своих неуемных апологетов?

А вот те шиш. Новая книга Яхиной — медленное виртуозное повествование о связи немецкой души со слегка тяжеловесной бюргерской мистикой, о том, сколько окружает даже поволжского немца дубов-колдунов, туманов-растуманов и кротких русалок с раскинутыми по подушке волосами — и о том, насколько аутентичный изолированный мирок способны создать дойчи даже в донельзя докучливой российской империи.

Вставать в нем будут засветло, работать в охотку, осуждать безрассудство, назовут село Гнаденталем, как в Саксонии. И всех-всех будут звать Бах, Фромм, Гримм, Вагнер, Гауф, Гендель и Белль-с-Усами.

Мистический народ — при всем его педантизме и зарегулированности.

Жить будут чинно и эпично. Век станет вмешиваться в жизнь колонии странице этак на сотой.

Рецензентка Костюкович довольно поверхностно разглядела в книжке одну лишь анафему веку и Сталину, велевшему перелить статую пригревшей немцев Екатерины на тракторные втулки. Многие у нас, подобно американцам, не способны увидеть в России ничего, кроме Сталина. Текст Яхиной, как и ее Россия (немецкая на сей раз) на порядок сложнее и интереснее.

Мор, глад и разор падает на Гнаденталь не от революции, а с неба — стоит колонистам изгнать в глухое Заволжье единственного интеллигента учителя Баха. Изгнать за мнимую вину — согласное сожительство с возлюбленной русалкой Кларой, которое отказался скрепить пастор Гендель ввиду юности девы и малых ее познаний в Священном Писании; а Бах вдруг заартачился и оставил ее у себя, возбудив обструкцию соседей и отзыв детей из школы по домам. Пришлось уходить на нежилой хутор за реку — в эти-то годы и обрушились на благословенную землю кары за неразумие жителей: волна, разбой, поволжский мор и трупики нерожденных телят из забитых коров вниз по реке.

Однако в лесу учителю приходится сменить линейку и колокол на плуг и леску, дабы заняться пропитанием, — и тут же он, оставивши интеллигентские занятия, оказывается физически бесплоден: дети у них с Кларой не получаются. Мелкая Анче становится плодом изнасилования залетными мерзавцами — что характерно, белыми, а не красными, как принято у нас в последнее время. Могли бы, конечно, отметиться и революционные башибузуки — но это звучало бы пошлостью в свете традиционного уже ныне обвинения большевиков во всех разбоях человеческих. С простонародьем у нас, вообще-то, враждовали совсем иной масти лица.

Нужда в молоке после русалкиной смерти гонит онемевшего интеллигента на тот берег, к людям, в полуразрушенный поселок, где его снова привлекает к письму энтузиаст нового мира Гофман. Бах берется за привычное дело — летопись старого Гнаденталя, его фольклорных преданий, примет и обычаев. И жизнь вслед за магическим словом повторяет его волшебные сказки: наступает год великого плодоношения, 26-й. Счастливый мир, написанный блаженным, сбывается в реальности: снуют по полю малютки-трактора местного завода (реальная модель «Карлик»), снова родит почва и белятся фасады, снова сыплются яблоки и дети в коммуне растут по-старому, ухоженными.

Человек Слова Бах становится подлинным Вершителем — оттеняя вершителя искусственного. Сталин в романе ни разу не назван по имени — просто «он» курсивом (хоть и не с прописной, но ясно, что речь о втором боге). Мир и здравый смысл, по Яхиной, определяются не пастором и не вождем, а мистическим словесником-летописцем: как скажет, так и будет, а коль принудят замолчать — так и ничего не будет.

А значит, и преступление против хода вещей новая власть совершает не когда воцарилась (сочинителей, художников и музыкантов тогда по мере сил подкармливали), а когда повела атаку на мир искусства: тогда ж и всем досталось, и ей самой.

Это концепция вполне религиозного размаха, и живо, густо, затейливо, волшебно написана — что вдыхает в русскую жизнь столь любимую немцами метафизику, и под пером татарки выглядит совсем космически. Русский мир, по Яхиной, жив, покуда есть кому его описать и организовать вымыслом. Герои его будут увечны, с отнятыми в битвах и приключениях пальцами и даже ногой, — но жизнь продолжится, и «Сказки немцев Поволжья» поставят в Саратовском ТЮЗе и еще 34-х ТЮЗах страны.

Если теория верная — сам эпос Яхиной очень сильно укрепляет и укореняет живущий здесь люд, в том числе и немцев, которые, казалось бы, съехали, но вернутся непременно, как возвращались дважды за книжку и за русскую историю.

Еще пара миллионов беженцев в метрополию, еще один этап упадка немецкой литературы   (судя по лауреатам Нобеля, упадок намечается) — и быть у нас снова Гауфам, Гофманам и Брехтам, пусть и потомственным кузнецам, сапожникам и мукомолам. И Бахи приедут, куда денутся.

У нас интересней.
У нас Яхина есть.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу