Всероссийская литературная премия

Национальный бестселлер - 2019

09.04.2019s

Опубликован Короткий список и состав Малого жюри

смотреть

Ежегодная всероссийская литературная премия. Вручается в Петербурге за лучшее, по мнению жюри, произведение, созданное на русском языке в текущем году.

Татьяна Соломатина

Белые на фоне черного леса

Елена Минкина-Тайчер
Белые на фоне черного леса

Другие книги автора

И все-таки он русский

А ещё лучше просто умереть – дёшево и никаких забот.
Дженни Коэн (она же – Женька Коган)

 

Знаете, я бы их убил.
Стив

На довольном небольшом пространстве повести «Белые на фоне чёрного леса», автору удалось надеть всё лучшее сразу. Присутствуют милые сердцу любой читательницы мелочишки: половое насилие, несчастливая женская судьба, карательная гинекология. И социально-политические темы щедро, беспросветный мрак Руси и «Закон Димы Яковлева». РФ – говно, Израиль – сахар, Америка – мёд. Молоко и мёд. Свежо. Процент новизны зашкаливает. Никогда такого не было и вот опять. Рекомендую срочно писать сценарий и выбивать федеральное бабло. Как недавно сказал один мой друг, режиссёр:  «Иногда мне кажется, что фильмы… у нас снимают по заказу не Минкульта, а Госдепа». И с книгами та же фигня случается. Даже хуже. Вроде и заказа никакого нет, а снова получилось для Госдепа.

Впрочем, зря язвлю. Скорее всего, человек от души ненавидит русских. Такое тоже бывает.  

Поэтому начну не с русских.

Женька Коган. Одна из героинь повести. Гражданка США. Страшно страдала. Ещё маленькой. «После нескольких месяцев ожидания в Вене, от которой осталось только ощущение бездомности и запретов». Потом страдала в США, где «не только я и дурачок Мишка, но и наши родители предполагали какую-то другую Америку». Хотя домик выдали бесплатно, и барахла нанесли задарма, и «почти новый подростковый велосипед», как иммигрантам в статусе беженцев, когда наши несчастные колбасные диссиденты оказались «среди весёлых и крикливых… наглых свободных америкашек 1978 года».  Есть такие люди, они постоянно недовольны. Это вам не Тэффи, способная написать: «Уверенность, что буквально никто не собирается нас расстреливать, наполняла душу радостным удивлением и довольством. Дождик уютный, даже не очень мокрый… Право же, на свете совсем недурно живётся». А уж Надежда Лохвицкая, поди, покруче пряники грызла, чем маленькая советская девочка Женька Коган. Но Женьки Коган – они про достаток. А Тэффи – она про достоинство. И вот тут им друг друга никогда не понять.

Стив – успешный ресторатор и образцово-показательно хороший человек. Разумеется, американец. Аутентичный, прирождённый. У него жена Дженнифер. Та и вовсе святая. И тоже, разумеется, американка. У них две лапочки-дочки. Стив настолько велик душой, что даже в поездке в Италию, приуроченную к пятнадцатой годовщине свадьбы с Дженнифер («самый дорогой тур») не может расслабиться и всё думает о бедных и несчастных. Пиво пьёт с видом на историческое палаццо, архитектурный шедевр, и размышляет: «Я ведь американец, воспитан на других принципах, поэтому всё время считал в уме, сколько нормальных домов для бедных людей могли построить вместо одного дворца». Сколько домов могли построить для бедных людей, пусти он на это свой крутой ресторанный бизнес, Стив не считает. И это правильно. Во-первых, безупречный американец Стив создаёт рабочие места. А во-вторых, в США есть огромное количество пустующего (и местами даже заброшенного) жилья, которое, наверное, нельзя раздать бедным. По каким-то причинам, которых я не понимаю. Стоит только проехаться до условной американской Бухловки являющейся частью условной американской Калуги – и наше вам пожалте! Палаццо не надо трогать, раздавай, знай, жильё! Наверное, американец Стив об этом не знает, он из своего городка вот только разок в Италию выбрался. А я знаю, каталась поперёк США. 

В Америке есть немножечко бедных и немножечко сирот, и даже Опекунский центр в благополучном городке безмятежного проживания Стива и Дженнифер (и лапочек-дочек) имеется, они там хорошо известные волонтёры и стоят первыми в очереди на усыновление. Зачем ещё ребёнок? Так всё есть, а бобром надо делиться! Всё есть, включая диабет у Дженнифер. Учитывая количество лет, помноженное на эшелоны съеденных Дженнифер котлет, риск осложнений беременности и родов высок, и добрый американский доктор не рекомендует ей рожать. Разумно. 

Но Дженнифер хочет всё усложнить, как герой великолепной американской комедии «Шесть дней, семь ночей». Потому усыновить хочет не тех, кого может предложить местный центр, а ребёнка из России. Больного.  Но не окончательно и бесповоротно, а такого, что ещё можно поставить на ноги, «дети-дауны ещё более несчастны, но я не откажусь от Костика!» К тому же Костик – блондинчик, и похож на лапочек-дочек. Как святая Дженнифер, которая «кормила всех бездомных кошек и участвовала в каждом благотворительном базаре» в своём маленьком чистеньком благополучном американском городке,  вышла на детский дом в российском захолустье – остаётся за кадром. Она даже современными коммуникационными технологиями на уровне пользователя не очень владела (что особо отмечено её лучшей подругой Дженни Коэн, в нерадивом отечестве - Женькой Коган, та ещё мымра, похлеще меня, только я хотя бы не нытик). Нет, Женька Коган помогала, но позже. И с неохотой. Женька Коган была чайлдфри. Пока не родила на старости лет. Тут она сразу стала «онажемать». Довольно распространённая мутация, ничего удивительного. Эйфория начального «онажематеринства» схлынет, Женька-Дженни наиграется в жену и маму – и продолжит обнывать своё сверхблагополучное житие-бытие.

А под Калугой в русской Бухловке всё не так. У кого мамка сразу умерла. У кого – пьёт и шалава. Папа - безвольное чмо, и это, считай, ещё повезло. Чаще, конечно, алкоголик и бандит, да и то, не для дела бандит, а по дури. «У нас в районе половина баб без мужей живут», «обычная российская семья – бабушка, мама и ребёнок».

Русские в повести трачены изначально, от основ. Русские не понимают про добро и зло. Русские не способны сопротивляться силе в виде власти. И власти в виде силы. И даже здоровая юная деваха Алина Краузе, хотя и немного этническая немка (Карловна!), покорно сносит неоднократное насилие от старшего лейтенанта Пронина. Алинин «папа всегда боялся милиционеров», в анамнезе пережитые войны и репрессии. И в Бухловке все ссут сражаться за жизнь и свободу. Здесь покорно подставляют«помертвевшую попу», и не произносят ни одного слова, когда на них «раздирают трусы и втыкают прямо внутрь, в тело, жестокую толстую палку». Которая, конечно же, вовсе не палка, «палка не может так отвратительно вонять и пачкать густой мерзкой слизью».

К слову. Неоправданные физиологизмы изрядно надоели за последние десятилетия. «Жёсткие мальчишеские плечи напряглись, всё тело задрожало, и вдруг что-то липкое и горячее пролилось прямо на платье. Что-то очень липкое и скользкое на ощупь». Какая у сих изысканных конструкций функциональная нагрузка? Это книга для детей, призванная разъяснить органолептические свойства спермы? Нет. Это книга выпущена при поддержке Общества Спермоненавистниц? Нет. Тогда зачем? Взрослые кое-что знают о сперме.  Так показаны чувства девиц, ничего не знавших прежде о сперме? Ок, в случае с девочкой-подростком и «вонючей палкой» под Калугой я ещё могу допустить подобное. Советская девственница Алина могла не очень представлять, что откуда берётся и какое оно. Но американская гражданка Дженни Коэн (она же – Женька Коган)?! Сама же отмечает, мол, хорошо, «что в следующем классе начались занятия по сексуальному воспитанию, иначе я бы до двадцати лет думала, что ребёнок случайно вырастает у женщины в животе». Так что Дженни Коэн к выпускному в американской школе, где Итан запачкал ей платье вышеупомянутой субстанцией, уже бы должна знать что к чему. Так что, дорогой Литературный Процесс, хватит уже о палках, месячных и сперме. За гланды уже, прости, брат Литературный Процесс! Наелись! Остановись!

Возвращаемся к русским в Бухловку. Русские опущенные. Покорно болеют гонореей, подхваченной от вонючих палок старших лейтенантов, потому что у русских не мать. А мачеха. Не Родина, но Фаина Петровна. Так-то она, конечно, ничего тётка, но мало того, что мачеха – так ещё и акушер-гинеколог. И Алине невозможно признаться мачехе, Фаине Петровне, что изнасиловали, что больно и плохо. Медицина - вотчина Фаины Петровны. Нельзя к ней. «Стоило только представить её кабинет и гинекологическое кресло, похожее на орудие пыток. Добровольно при ярком свете снять интимную одежду, и добровольно влезть на унизительное кресло, раздвинуть ноги под взглядом Фаины Петровны? Даже визит моего мучителя казался менее ужасным». Или вот: «ещё в период болезни мне сделали гистероскопию, мучительную и унизительную, как и вся гинекология, процедуру…» Да ну ёлы ж палы!

После такого пассажа опять о наболевшем, простите. Жанр «пыточно-гинекологическое повествование» тоже уже можно отправить в архив. Хотя бы на время. Уже собран нектар с этих благоухающих полей. Что ж вы девчонок пугаете, гуманисты хреновы? Чем вы лучше попов?!  Прочитает повесть юная дева, а воображение у юных дев – ого-го! Да и у неюных, прости господи! От дев к иному возрасту иногда ничего кроме воображения и не остаётся-то!  Прочитает - и всё. Вместо того, чтобы пройти ряд никоим образом никого не унижающих диагностических манипуляций и вовремя вылечить банальную инфекцию – будет ваши душераздирающие псевдоэкзистенциальные сопли пережёвывать, пока её тело методично пожирает болезнь. Справедливости ради стоит отметить, что американские акушеры-гинекологи тоже не захвалены, планетарное зло, вот и Женька Коган (она же Дженни Коэн) сидит в своей манхэттенской «келье на шестом этаже с мыслями о чёртовом гинекологе».

Да, и снова русские. Даже если они Краузе или Пушко. Рождаются и живут не для радости. И даже не для совести. Русские бессовестные, это все знают. Рефлексией иные мучаются, такое есть. Но совесть – этого нет.  Долг – это ещё кое-как. Точнее: система взаимозачётов. Но не чёткая, американизированная, внятная, дебет-кредит-процент, налоговая льгота за котят и благотворительный базар. А русская, надрывная. В русской надрывной системе взаимозачётов нелюбимая мачеха-гинеколог Фаина в конце концов избавляет нелюбимую падчерицу-трусиху Алину от вонючей палки старшего лейтенанта Пронина, и лечит, что успевает. Но уже особо ничего не успевает. Алина Карловна Краузе бесплодна. И работать она будет в детдоме.

Про любовь русских друг к другу и говорить не приходится. Русские любить не умеют. Всё у русских через жопу! Пардон, я грубый и резкий человек. У автора нежнее. В повести нет жоп, только попы. Зато три. Есть помертвевшая попа, есть каканая попа, и ещё одна попа, которая отмёрзнет.

Врачи у русских разгильдяи и взяточники. «Людмила Николаевна Пушко – человек самостоятельный и неприступный, кандидат медицинских наук, заведующая отделением детской городской больницы. Родители трепещут и, как я подозреваю, выражают свою признательность не только на словах. Во всяком случае, мне с моей зарплатой и присниться не могут такие, как у Людмилы Николаевны, сапоги или замшевый французский пиджак». И что похуже. Потому что, когда из больницы пропадает ребёнок-сирота, эти больничные «с постными физиономиями сказали, что ребёнок умер три дня назад и уже похоронен. Вы что-нибудь понимаете? Два года ни за какие уговоры не отдавать нам ребёнка, а потом за двадцать минут списать его, как сломанную игрушку». Я лично ничего не понимаю. Ребёнка невозможно списать, как сломанную игрушку. Нужно тело. Труп. Мочкануть сиротку-соседа по палате? Так и его мёртвое тело необходимо для безжалостной отчётности. Неужто врачи кого на детской площадке похитили и грохнули, чтобы «списать»?! 

Русские женщины, будь они продавщицы, учителя, врачи, товароведы или пенсионерки – разговаривают одинаково. Ноют, жалуются, бубнят. Монотонная заунывная бесконечная песнь. Хоровой стон с простенькой партитурой, без особой полифонии. (Но надо отдать должное, автор строго выдерживает единство речевого стиля, ноет и американка Женька Коган, хотя она с детства Дженни Коэн.) Ещё русские чаще всего завистливые. И дураки. Не могут понять событийный ряд фильма «Сибирский царульник», куда уж смыслы.

О русских мужчинах говорить противно. Это тебе не умница американец Стив. Не умница американец Итан. (Правда, из Женьки Коган вырывается, мол, в благословенных мужики тоже не торт: «у самого дома жена и трое детей – и никакой задачи, кроме бесплатного секса в командировке».) Но русский мужик запредельно прост, незамысловат, как амёба, всё на хемотаксисе построено: «мужик завсегда согласится, не откажется, ежели ты ему позволяешь, да ещё домой к себе ведёшь, да бутылку на стол ставишь». Нечего о русском мужике сказать хорошего – «авария по пьянке, драка по пьянке, помер опять-таки по пьянке».

Вот ещё в Израиле есть нормальные мужики, не всё Стиву с Итаном масленица. Менделевич Барух Абрамович, полковник в отставке, гражданин Израиля с 1990 года. Объезжает детские дома нашей бездонной русской Бухловки, ищет детей с еврейскими корнями. Ещё в израильском детском доме (куда более благополучном, чем наш, разумеется) есть психолог. Тоже, конечно, еврей. Чуткий, невероятно деятельный. Гуманист. Больше тридцати лет работает психологом, всё понимает. И всех. Кроме одного мальчика, очень сложного подростка, с еврейской фамилией. Настораживает, что хороший еврейский психолог какой-то уж слишком еврейский, что ли, как для гуманиста. Гуманизм – он же для всех, если не ошибаюсь? «Понимаете, когда у народа веками убивали детей… Простите, не смог сдержаться. Ничего не поделаешь, я тоже сын еврейской матери». Не хотелось бы расстраивать ещё больше и без того расстроенного и чуткого еврейского психолога, но у множества народов веками убивали детей.

Русские же в целом плохие, невзирая на половую принадлежность, где бы они ни оказались. В Израиле, например. Понятно, что она еврейка, раз в Израиле. Но она русскоязычная, историческая родина – наша всеобщая Бухловка, Бухловая наша Федерация, поэтому в Израиле ей не хватает Путина. Но автор не может унизиться до «ехай тогда себе в каканую Рашку!», это читатель сам догадывается.

Женщины в повествовании все как одна – старые злые ведьмы, не умеющие любить никого. (Кроме святой американки Дженнифер.) Даже Женька Коган, с головы до ног благополучная, злая ведьма. До эпизода ребёнкорождения. Дитя для большинства женщин повести – это такое не пойми что, и всё в одном. И тебе второй шанс («Единственный способ вернуть дорогого тебе человека – это родить его ребёнка»). В целом вроде бы сага пронизана страданиями по детским судьбам. Но когнитивным диссонансом сквозит про «детей для себя». Вроде страховки. Или придания жизни смысла.

Атмосфера повести, некрофильская эстетика её, соответствуют необходимым модным литературно-премиальным тенденциям: «Трусость, жадность, эгоизм, бессердечность, равнодушие», «Отвратительная горькая тоска», «Бессрочное безнадежное одиночество», «Удушающее облако пустоты»; и даже радость здесь «мучительная и щемящая»; и близость людей определяется «общей болью». Кто-то кого-то всё время чего-то лишает. Даже сирота Света умудряется лишать Алину Карловну: «если бы Света не лишила меня любви и веры…» Света, всего лишь пошедшая своим путём. Алина явно ждала от Светы, если не любви, то долга. Отдачи долга. Каковой она в своё время отдала Фаине сполна. А эта Света!.. Ладно, она ей оставит старое зеркало. К тому же Алина Карловна, похоже, сошла с ума. Я не сообразила. Может и масштабней замысел был, но настолько на один голос тётки, что сливается, хотя я тщательно перечитала «…КОГДА ЗАМЫСЕЛ ВЕСЬ УЖЕ ЯСЕН» Калуга. Июнь-август 2013года.  Начинается от лица Алины Карловны, ей здесь шестьдесят три года. И это точно Алина Карловна, ибо в который раз сообщается, что «старший лейтенант Пронин растоптал все мои нежные будущие слова…» И тут же, безо всякой отбивки, если не считать четверостишие из Левитанского, появляется Валентина Петровна, «я пятьдесят третий год Валентина Петровна, мне бояться нечего!» И если весь замысел мне уже ясен, то вот это место я проворонила, каюсь. Не осмыслила. Слишком тонко для моего восприятия, где уже прочно прописался старший лейтенант Вонючая Палка Пронин. И всё завонял, что логично. 

Там где беда с любовью, беда и с верой. Бог (его концепция) -  рассматривается как Бог-кредитор, Бог-страховщик, Бог-консалтинг, Бог-палач. «Не так я молилась… Для себя просила. А надо бы для ребёнка»; «Боже, если ты иногда заглядываешь в наши края, скажи, что мне делать?»; «люто её Бог наказал, лютей не придумаешь».

В повести обширно представлена рубрика МММ (Мир Мудрых Мыслей). Как-то: «у Бога дней много, обещанного три года ждут»; «один приходишь на белый свет, одному и уходить»; «был человек и нету, так мир испокон веку устроен, все там будем»; «от сумы да от тюрьмы не зарекайся; «хоть пьяный, хоть сраный, муж тебе на всю жизнь даден, люби да терпи»; «один у нас на Руси враг – зелёный змий»; «здесь никто не виноват, что тебе плохо».

Но всё-таки есть в этом монотонном, но при этом парадоксально суетном повествовании, с донельзя затянутой экспозицией и тьмой флешбэков, тот, ради кого я мужественно дочитала до конца. Удивительный русский пацан Вася Гроссман.

Хотя на самом деле он – Курочкин. Не Краузе, не Коган, не Коэн, не Уокер. И не Гроссман.

Да, русский. Курочкин.  

Вася Гроссман – исключительно русский мальчик, с исключительно русской «очень высокой планкой правды и любви».

Чтобы спасти тех, кого он любит, Вася Курочкин способен на всё. Единственное, что невозможно для Васи, в отличие от всего остального многонационального населения повести: утрата достоинства.  

Остальное… Устаревшие, но действенные приёмчики. Проверенные безошибочные темки. Суггестия как средство управления читателями. Раскачка незрелых эмоций, подъём на постаревший нерв.

Ах, полно тебе, право, что за детские страхи!

Все твои тревоги совершенно напрасны.

Это просто нервы, ты, видно, устала, -

Вот и разыгралось у тебя воображенье.

(Из стихотворения Юрия Левитанского «Вальс на мотив метели», строки из которого использованы  автором в названии книги.)

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу