Алексей Колобродов

Финист Ясный Сокол

Андрей Рубанов
Финист Ясный Сокол

Другие книги автора

Инженерия мифа

У Рубанова снова получилось удивить.

Он вообще-то умеет и любит это делать – Андрей в нашей литературной премьер-лиге самый, пожалуй, жанрово разнообразный и отзывчивый к запросам  времени автор. Его квадратура круга, путь писателя-инженера – от тюремного романа воспитания и поколенческих бизнес-саг к фантастике, биоапокалипсической («Хлорофилия») и криминально-космической («Боги богов»). Неожиданное погружение в реконструкторское кино («Викинг», «София», естественно, «Мурка»), возвращение с «Патриотом» и социальным диагнозом: герой романа, правильный русский бизнесмен, рвется на сражающийся Донбасс, а гибнет в волнах океана у Западного побережья Штатов…

Однако неизменное и ключевое свойство книг Рубанова – умение находить место подвигу. И героев - там, где, кажется, начисто отсутствуют условия их появления. В этом он схож с Алексеем Балабановым – художником, также умевшим производить героев на опустевшем пространстве: из сырых подворотен и жарких кочегарок, чувства сиротства и родства, звуков рок-музыки, из черных дыр времени и банальной философии войны…

Расшифровки рубановских скрытых мессиджей, поиск его литературных и мифологический источников – занятие само по себе увлекательное, отдельный читательский сиквел.

И вот – «Финист – Ясный Сокол», объемная историческая сказка, которая точнее многих реалистических форсайтов и актуальнее иных телеграмм-сюжетов. Закрепившееся определение «славянское фэнтази» годится для анонсов и обзоров, обязательно привлечет немалое количество любителей и знатоков дохристианской Руси, но замысла автора не отражает и на четверть. «Финист» - роман чрезвычайно современный и очень полемичный в отношении как языческой архаики, так и христианской концепции древней Руси.     

Гораздо точнее номинатор Рубанова, рэпер Рич (и, кстати, прототип одного из главных героев и рассказчиков – скомороха Ивана Корня). Он вообще говорит много верных слов и, в частности, определяет «Финиста» как удачную попытку конструирования национального мифа. Отлично, что наличествовали инструменты и материалы – работы Л. Н. Гумилева, русские сказки и былины, технологии изготовления оружия и доспехов (Андрей в них надолго погрузился, сам изготавливал и строил, «как Рубанов сделал рубанок») – сказалась, повторюсь, инженерная природа рубановского письма. Главным литературным источником для романа сработала пересказанная Андреем Платоновым сказка «Финист – Ясный Сокол».

Вот как раз о поздних, советского производства, источниках, мне бы хотелось сказать подробнее. На мой взгляд, рассказ о романе станет от этого рельефнее.   

Я перечитал платоновскую сказку, параллельно с рубановским текстом, и был, через взрослое уже, холодноватое восприятие, удивлен – это никакие вам не «Солдат и царица» и «Волшебное кольцо». Вещь страшная, жесткая русская готика; используя ее сюжет, некоторые линии Рубанов смягчил, а жестокости и ритуалы мотивировал исторически, психологически и эстетически.    

Мне уже приходилось замечать, насколько для Рубанова принципиально наследие соцреалистов-метафизиков: Платонова и Леонида Леонова. Поэтому для Рубанова в «Финисте» Платонов принципиален целиком, в качестве поэта пролетарской метафизики, пророка техноязычества – кажется, никто еще из рецензентов не отметил, насколько Рубанов в «Финисте» вздрызг разрушает условности жанра. Когда каждая из частей романа (за исключением третьей, «Разбойник», но там сюжет уже не остановить), начинается не с острой фабульной завязки, обещающей бои и приключения, но с подробного «происхождения мастера». Глумила Иван Корень и оружено-доспешный умелец Иван Ремень подробно, на многих страницах, рассказывают о тонкостях своего ремесла, словом воспевают дело, и эти гимны профессионализму не менее увлекательны, чем дальнейшие схватки и путешествия.    

«Нет, померить не дам, бесполезно мерить. Я ниже тебя и в груди шире. А доспех вяжется строго в размер заказчика. И пока я вяжу его — пять дней подряд, — заказчик каждый день должен приезжать и примерять.

Иногда заказчик очень богат и очень занят — например, это князь или его ближние люди. Им некогда каждый день приезжать и примерять. Тогда, за отдельную плату, я вырезаю из мягкой сосны деревянного болвана, с размерами, совпадающими с размером заказчика, с той же шириной плеч и тем же обхватом груди и пояса, и вяжу броню на болване. Но так бывает редко.

И если хозяин доспеха за год раздобрел или, наоборот, сбросил жир в походе — он приходит ко мне опять, и я перевязываю ему доспех заново».

Рубанов берет у Платонова (и других социалистических реалистов) и установку на изначальную положительность героев, которая отнюдь не религиозного, но общинно-производственного происхождения. Нравственные приоритеты наших предков, «лад и ряд», рождались в противостоянии/взаимодействии окружающему миру и органично вписывались в мировую гармонию, обозначенную у Рубанова, как «Коловрат». Принципиальнейший момент – сюжет романа нарушает «коловрат», от этого самоощущение героев неосознанно смешается в сторону христианства, «веры ромеев», они вынуждены делать индивидуальный выбор, начинают действовать в непривычной для них ценностной системе, отчего история переламывается, «рождается новый мир». Так ведут себя герои Андрея Платонова, когда к ним приходит Революция.

2.

Еще один важный источник для Рубанова – т. н. «сказочный цикл» Владимира Высоцкого. Он мало исследован даже высоцковедами, а вещи, между тем, обнаруживаются там поразительные. Именно Высоцкий собрал воедино пресловутый славянский бестиарий, именно там вольно и весело мешал и смещал хрологические пласты, задолго, кстати сказать, до Саши Соколова и паче того Владимира Сорокина. Чуткий Рубанов в «Финисте» на этой самой площадке восстанавливает не только связующие нити времен, но и вовсю оттягивается: нет-нет, да и мелькнет в его реконструкции остроактуальная коллизия; глумилы в первой части устраивают форменную рейв- или техновечеринку по стилистике и сопровождающим практикам. Третья часть (кстати, для меня, как читателя, наименее убедительная – небесный город птицечеловеков, бывших атлантов или древних египтян, всё-таки слишком, на фоне земных людей и дел, аляповат и умозрителен) – повесть о, по сути, роскошестве и непрочности королевских (княжеских) домов – линия, восходящая к Александру Дюма, но напоминает он другого Александра – Коржакова… Есть и резкие обратные ходы – так Рубанов, одевая на себя языковые вериги, вовсе не употребляет букву «Ф», в славянских языках тогда отсутствовавшую, и даже глумила Иван на допросе в княжьем доме называет титульного героя «Хвинистом».

В этом плане вторая часть, рассказанная Иваном Ремнем, наиболее исторически и мифологически стерильна, но в центре ее – мощная историософская метафора. Люди убивают старого дряхлого Змея – Горына, отвратительную рептилию, символический концентрат Зла в долине, докучающий народу, впрочем, только криками, а по мере приближения – смрадом. Убивать – нельзя, нарушен порядок, ускорено рождение нового Змея – уже настоящего погромщика и людоеда. Метафора универсальная; ею можно иллюстрировать любую смену формаций и режимов, но мне видится намек на уничтожения дряхлеющего, изрядно демонизированного советского строя и рождения из его зараженных останков каннибальского российского капитализма/неолиберализма.

Кстати, у Высоцкого в сказочном цикле, написанном в конце 60-х годов, явственно звучат апокалипсические мотивы – поэт чрезвычайно интуитивный, он остро чувствовал скорую смену эпох и смыслов. Там же Высоцкий заявляет принципиальный для своего поэтического мира микс эстетической продвинутости и этического традиционализма. Всего один пример: русская нечисть хлебосольно и радостно принимает коллег из «заморского из леса», но когда испорченные западные бесы, раздухарившись: «Змей-Горыныч влез на древо, /Ну раскачивать его:/ «Выводи, Разбойник, девок,/ Пусть покажут кой-чего»– требуют не каких-то тиберианских оргий, а всего-навсего стриптиза, отечественная чертовщина сначала яростно возмущается: «Все взревели, как медведи,/ Натерпелись, сколько лет,/ Ведьмы мы или не ведьмы,/ Патриоты или нет?/ Налил бельмы, ишь ты, клещ,/ Отоварился,/А еще на наших женщин позарился»…А далее русская нечисть и вовсе идет на извращенцев беспощадной войной за традиционную семью и духовные скрепы – «билась нечисть грудью в груди и друг друга извела».

Рубанову близок этот конфликт и прием. Из столкновения авангардной эстетики (и даже авангардного мироощущения героев) и жизненной традиции он делает не черную комедию, но драму перелома эпох, с ее ключевыми образами и ценностями  – женщина, ради любви становящаяся воином на земле и в небе, мужчины – готовые положить за други своя не только животы, но и привычный миропорядок.

Ну, и нельзя не отметить, насколько близок рубановскому «Финисту» пафос еще одной знаменитой вещи Высоцкого, не сказочного, но героического цикла – «Баллады о борьбе» (или «Баллады о книжных детях»). Вы ее, конечно, помните:

Испытай, завладев
Еще теплым мечом
И доспехи надев,
Что почем, что почем!
Разбеpись, кто ты – тpус
Иль избpанник судьбы,
И попpобуй на вкус
Hастоящей боpьбы.
И т. д.

Сравним:«Половина моих шлемов и щитов будет утоплена в морях, озёрах и реках, а другая половина, в виде рассохшихся, разрубленных реликвий, осядет в дедовских сундуках: раз в год, в середине весны, в день начала ледохода, по старому обычаю, дед достанет шлем, выйдет на воздух, сядет на лавку у двери, вытянет голые синие ноги и будет мазать шлем бараньим салом.

А тебе будет десять лет, и ты захочешь крикнуть: дед, ты слишком редко достаёшь из сундука свой шлем! Его надо смазывать не раз в год, а каждый месяц! За оружием нужно ухаживать, дед!

А дед ничего не ответит, закончит мазать и даст тебе померить, и ты удивишься, какой он твёрдый изнутри, этот шлем, и поймёшь, что он тебе пока велик».

3.

Отказываясь воспринимать «Финиста» как фэнтези, я попробовал определить действие романа в истории и географии, но, на мой взгляд, Андрей и добивался подобного заземления – характерны топонимы Резан, Серпухов, Таруса, Радонеж и т. д. Упоминания о Хазарском каганате и империи Ромеев – то есть речь идет о последних веках дохристианской Руси. Хотя, как справедливо говорит Рубанов, о какой-либо хронологии в те времена говорить бессмысленно.  

Действие первой части проходит в нижнем течении Оки, долина из второй части расположена в Приуралье – возможно, это часть будущей Башкирии. Мистический город Аркаим, предтеча небесного Ветрограда – нынешняя Челябинская область.

Одна из центральных идей «Финиста» - всё гораздо ближе, чем нам кажется.

Комментарии посетителей

Другие рецензии на книгу